как мы вошли в эту комнату из дерева и бархата.
Пальцы, испачканные графитом, обхватывали кружку медовухи. Тёмные волосы беспорядочными кудрями спадали на её плечи. В каждом дюйме, та самая младшая сестра, которую я знал, та самая младшая сестра, ради которой я без колебаний прошёл бы через ад сотню раз, и всё же, в непрерывно колеблющемся свете огня, в её взгляде внезапно появилось нечто иное.
В нём были не только вопросы.
Вместо этого подозрения на ответы.
— Мм? — произнесла моя пустая оболочка, и ложь этого спокойного, лёгкого тона горчила у меня на языке.
— Я просто думаю. — Это тоже было ложью, разумеется, потому что если бы она просто думала, она бы уже задала свой вопрос. «Просто думаю» было началом допроса. — Ты ведь совсем ничего мне не рассказываешь о том, чем занимался, да?
Чёрт.
— Нет, — признал я, потому что спорить с этим было бы бесполезно. — Нет, я думал…
— Ты сделал это?
Я уставился на неё.
Она, казалось, и сама была поражена внезапной резкостью этого вопроса, слегка покраснела по другую сторону стола, губы сжались, словно пытаясь сгладить остроту сказанного. Но взгляд она не отвела. Сузившиеся, внимательные глаза, прикованные к моему лицу и никаких пояснений или уточнений не последовало, ничто не притупило самый острый край этого удара.
Это.
Не имело значения, как жарко горел огонь, как тёпло было пальто на моих плечах. Нечто холоднее самого ада поднималось по моим внутренностям, по лёгким, по горлу.
— Прошу прощения? — осведомился я мягко, словно вообще могло быть сомнение, о чём она говорит.
— Лескерон. — Её нос сморщился от отвращения. — Он рассказал мне о сделке, которую заключил с тобой. Ты привёл ему рунную ведьму, как он просил, Дур?
Лжец.
Я не вздрогнул. Я не закричал.
Я сидел неподвижный и спокойный, даже когда моё сердце рвало само себя на лоскуты за хрупким щитом моих рёбер.
Это было не для её глаз, мои раны и мои страхи; единственное правило, которое я ни разу, ни разу не нарушил за шестнадцать долгих лет с тех пор, как умерла мать. Она должна быть в безопасности. Она должна знать, что она в безопасности. И если для этого мне нельзя было сломаться, нельзя было согнуться, нельзя было дрогнуть значит, я не сломаюсь; если для этого нужно было превратить себя в щит из безжизненного, бескровного камня пусть будет так, чёрт подери. Всё было в порядке. Или, по крайней мере, было в порядке, пока Трага…
Блять.
— Да, привёл. — Словно я снова оказался при дворе, докладывая отцу самым холодным, самым бесцветным тоном. Ты убил Поллару, Дурлейн? — Это было самым простым решением с учётом всех обстоятельств.
Безвольный женоубийца, прошипела Трага в глубине моего сознания.
Мури просто смотрела на меня широко раскрытыми, неверящими глазами; её губы чуть приоткрылись, но не двигались, не произносили ни слова.
— Не беспокойся об этом, Мышка. — Старые, усталые слова, никогда ещё не звучавшие так смехотворно. — Главное, что ты выбралась оттуда, верно? Пока…
— Не беспокоиться? — выдохнула она, и голос её сорвался на слишком высокий. — Ты оставил кого-то в этом проклятом аду из-за меня, а теперь говоришь мне не беспокоиться?
— Это не твоя вина. Ничего из этого не твоя вина. — С трудом удавалось произнести слова так, как следовало, спокойно, успокаивающе, не запятнанно той сырой, ревущей внутри мукой. — Давай поговорим об этом завтра, хорошо? Тебе нужно…
Она фыркнула с поразительной силой, пальцы побелели вокруг кружки.
— Ты всегда так говоришь, когда вовсе не собираешься об этом говорить.
— Мури…
— Ты вообще знаешь, зачем Лескерону была нужна ведьма? — Мгновение паузы; она, должно быть, прочла ответ на моём лице, потому что её голос взорвался, став громче. — А если он скармливает их Пасти? Или лаве? Или, может быть, он хочет экспериментировать на их костях так же, как делает с…
— Мури, прекрати!
Она замерла.
Тишина внезапно стала абсолютной.
Я…
Чёрт. Я повысил голос?
Я не хотел. Никогда не хотел. Но слова вырвались из моего горла, как осколки стекла, и теперь я слышал их эхо в парализующей пустоте между нами это, и оглушающий ужас её последних слов. Образ Лескерона, вонзающего ножи в отметины от шипов и покрытую шрамами кожу, вскрывающего моё убийственное маленькое чудо, как нечто ненормальное, что надо изучить и выбросить…
Мои руки дрожали.
Когда они начали дрожать?
— Дур? — сказала Мури.
— Это был долгий день. — Лёгкая ложь, и всё же она далась нелегко, губы и язык сопротивлялись словам, пока я выталкивал их наружу. Что-то трескалось. Возможно, моя маска; возможно, моё жалкое подобие сердца. — Сейчас правда не самый подходящий момент, чтобы говорить об этом. Тебе стоит принять ванну и…
— О, замолчи уже со своими ваннами, — резко сказала она, и если громкость моего собственного голоса стала для меня неожиданностью, то её тон, ещё большей, потому что в нём не было страха.
В нём почти не было даже потрясения.
Она не смотрела на меня, как младшая сестра, которая шестнадцать лет доверяла мне чинить всё в её опасном маленьком мире, которая принимала мои заверения и верила моим выдумкам без единого вопроса; нет, она смотрела на меня, как молодая женщина, которой надоело, что ей лгут.
Моё оцепеневшее сознание догоняло происходящее слишком медленно.
Месяцы, проведённые ею в одиночку при вражеском дворе. Месяцы, в течение которых она удерживала себя в живых, вела свою собственную проклятую игру своими собственными проклятыми фигурами. Я боялся найти сломленную версию той девочки, которую любил, в какой-нибудь заплесневелой камере, и лишь теперь, встречая этот непоколебимый фиолетовый взгляд, понял, что передо мной, противоположность: всё та же моя Мури, но острее, старше, поднявшаяся навстречу испытанию с упорством, на которое я и надеяться не смел. Можешь катиться в ад, говорил этот яростный взгляд, и на долгую, отчаянную секунду даже грызущий холод Нифльхейма казался куда предпочтительнее того, что может вырваться из её уст дальше.
Мерзкий гребаный лжец.
— Что происходит, Дур? — сказала она сдержанно.
Я закрыл глаз, увидел, как латные пальцы снова сжимаются на тонких плечах.
— Можем мы, пожалуйста, оставить это на…
— Нет, не можем. — Стук кружки о стол. — Не тогда, когда ты ведёшь себя так странно. Кто она, эта твоя рунная ведьма? Как ты вообще провёл её в гору Гарно?
Маленькая рука в моей руке. Большой палец, скользящий по моей коже.
Сделка.
— Я заключил с ней сделку, — сказал я, не смея открыть глаз, потому что ровный тон моего голоса был бы бесполезен, если бы она уловила
