пальцами по лицу, по морщинам, по обвисшей коже.
– Что ожидать от немощной старухи в мире смертных? – продолжила она, и в голосе зазвучала издёвка.
– Никто не видит. Никто не подозревает. Жалкая ведьма, торгующая дешёвыми предсказаниями за грош в захудалой лавке в смертном мире. – Она усмехнулась, обнажив жёлтые, кривые зубы. – А я, между прочим, вынашивала план мести столетиями. Набиралась опыта, сил, знаний. Чтобы в конце концов уничтожить Оберона так же, как он уничтожил меня.
Её голос дрожал – не от старости, не от слабости. От ярости. Древней, выжженной в душу, спрессованной веками в алмазную твёрдость ненависти.
Мои мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья непонимания.
Мутные глаза впились в меня – и в их глубине я увидела что-то, от чего кожа покрылась мурашками. Боль, ярость, безумие.
– Хочешь спросить, что он сделал? – Голос был тихим, почти нежным, но в нём звучала насмешка.
– Сначала – ничего плохого. – Она сделала шаг ближе к решётке, костлявые пальцы обхватили прутья. – Он соблазнил меня. Обещал мне то, что обещают все влюблённые. Я была молодой, глупой, влюблённой до безумия. Не из знатного дома, не из благородных семей. Простая фейри. Но красивая. Достаточно красивая, чтобы он выбрал меня.
Голос её дрожал, срывался на хрип.
– Я отдала ему всё. Своё сердце. Свою душу. Каждый вздох. Я думала… – она замолчала, сглотнула, и звук был мокрым, болезненным. – Я думала, что мы будем вечно вместе. Что наша любовь особенная. А потом… – губы дрогнули, исказились в гримасе боли, – потом я забеременела.
Она замолчала. В камере повисла тишина, тяжёлая, как надгробная плита.
– Я сказала ему, – продолжила Морриган, и в голосе зазвучало что-то надломленное, почти нежное. – Я была так счастлива. Думала, он тоже обрадуется. Но он… он испугался. Я видела это в его глазах. Он был молод тогда, безрассуден, не готов к такому. Но сказал, что позаботится обо мне. Что всё будет хорошо. Я поверила.
Слёзы блеснули в мутных глазах.
– Три месяца он навещал меня. Реже, чем раньше. Но приходил. Спрашивал, как я. Я видела, что он старается. Что пытается быть рядом. Но также я видела, как он смотрит на других. Как его взгляд скользит мимо меня, ищет новизны, свободы. Он не хотел быть в клетке. Я это понимала даже тогда. Но я надеялась… – голос сорвался, – я так надеялась, что ребёнок всё изменит.
Она провела костлявой рукой по лицу, смахивая слёзы.
– А потом я потеряла его. Нашего ребёнка. Выкидыш… Кровь… Боль… Пустота внутри, словно кто-то вырвал часть души и оставил дыру, которая никогда не заживёт.
Голос дрогнул, стал тише, почти шёпотом.
– Я лежала в постели, истекая кровью, и звала его. Он пришёл один раз. Постоял у двери, посмотрел на меня… и я увидела это в его глазах. Облегчение. Он пытался скрыть, но я видела. Он был свободен. Больше никаких обязательств. Никаких цепей. Он прислал лучшего целителя. Велел позаботиться обо мне. Но сам… – она сглотнула, и звук был мокрым, болезненным, – сам больше не вернулся.
В её голосе не было обвинения. Только боль. Глубокая, выжигающая, превратившая любовь в яд.
– Я слышала его смех из других покоев. Видела, как он гуляет с другими. Жизнь шла дальше. Для него. Но не для меня. Я звала его, приходила. Умоляла просто поговорить, просто вспомнить то, что было между нами, нашего ребёнка, который так и не родился. А он… – слеза скатилась по морщинистой щеке, – он смотрел на меня, как на незнакомку. Как на назойливую тень из прошлого. Сказал, что сожалеет. Что между нами было хорошо, но теперь пора двигаться дальше. Что я должна отпустить.
Голос её стал глухим, мёртвым.
– Отпустить… Словно ребёнка можно отпустить. Словно любовь, что сожрала меня целиком, можно просто выбросить, как старое платье. Я не могла. Я не хотела. Я продолжала приходить. И тогда он велел стражам не пускать меня. Сказал, что это нездоровая одержимость. Что мне нужна помощь. Но я не хотела помощи. Я хотела его. Только его.
Она замолчала, прижала руку к груди, туда, где когда-то билось сердце, полное любви.
– Меня выставили из дворца. Я потеряла всё. Разум, надежду, красоту. Магия внутри меня начала гнить, отравленная болью и ненавистью. Я превратилась в это. – Она провела рукой по морщинистому лицу, по согбенному телу. – В чудовище, пожираемое изнутри памятью о том, что потеряла.
В её глазах плясали тени безумия.
– Я скиталась столетиями. И с каждым годом любовь внутри меня не угасала. Она тлела, превращалась в ярость, в ненависть, но не исчезала. Я всё ещё вижу его лицо каждую ночь. Слышу его голос. Чувствую его прикосновения. Семьсот лет, а я всё ещё люблю его и ненавижу одновременно. До безумия, до того, что хочу видеть его сломленным так же, как сломлена я.
Она подняла голову, и фиалковые глаза, проступившие сквозь гламур старухи, горели лихорадочным блеском.
– Он не виноват, понимаешь? – прошептала она, и в голосе звучала страшная нежность. – Он просто был собой. Свободным, диким, королём, который никому не принадлежит. Но это не делает боль меньше. Не возвращает того, что я потеряла. И если я не могу быть с ним… – голос оборвался, стал жёстче, – то пусть он почувствует хоть каплю того, что чувствовала я все эти годы.
Она отпустила решётку, сделала шаг назад. Воздух вокруг неё снова задрожал, и старуха начала меняться. Кожа разгладилась, волосы посветлели, спина выпрямилась. Сиэлла снова стояла передо мной – идеальная, прекрасная, смертоносная.
– Я вернулась в его жизнь, – произнесла она мягко, почти мечтательно. – Под гламуром. Под личиной. Но это не просто иллюзия, не обычная магия фейри, что рассеивается при прикосновении к железу или воле королей.
Она подняла руку, и воздух вокруг её пальцев задрожал, исказился. Тени сгустились, потемнели, превратились в нечто живое, ползучее.
– Это магия другого порядка, – прошептала она, и в голосе зазвучало благоговение, граничащее с безумием. – Дарованная мне Мёртвым Господином. Тем, кто скоро возродится из Бездны Забвения и захватит власть в Подгорье. Тем, чьё имя нельзя произносить вслух, чтобы не привлечь его внимание раньше времени.
Холод пополз по позвоночнику. Бездна Забвения. Что за херня?!
– Место между мирами. Глубже Подгорья. Темнее ночи. Там, где
