уволят.
Он фыркнул и наконец-то развязал платок. Затем сложил один конец и убрал ладонь с раны, чтобы промокнуть кровь. Я резко втянула воздух сквозь зубы.
— Я разбила ваш графин.
— Это не важно, — сказал он и положил платок на рану, прижав его одной рукой, другой же обхватил меня за талию и поднял.
— Но я не могу себе позволить его заменить. — Разве он не понимает? Он может себе позволить беззаботно разбивать графины, а я — нет. У меня нет таких денег.
Где-то в глубине сознания я понимала, что мои панические мысли не совсем рациональны, но боль, иногда, именно так действует на человека, лишая того здравомыслия.
— Мне не нужна замена, — мягко сказал он. — Присаживайтесь. — Он направил меня к одному из больших кресел по другую сторону стола. Сам сел в другое, придвинул его ближе, пока наши колени не соприкоснулись. — Сидите спокойно.
Он изучал мою руку, а я — макушку его головы. У него были прекрасные кудри. Тёплые, каштановые, непослушные. Потом мой взгляд скользнул к его лицу. Брови были нахмурены от беспокойства, пока он рассматривал порез длиной с указательный палец, всё ещё кровоточащий. На колене его брюк появилось пятно от моей крови.
— Простите, Николай.
— Перестаньте извиняться, — резко сказал он, и мне стало обидно.
— Я не хочу быть обузой.
Он поднял на меня растерянный взгляд.
— Вы не обуза. Просто мне кажется, что не стоит извиняться за то, в чём вы не виноваты. — Он снова склонил голову и продолжил обработку.
Я поморщилась. Рана начала пульсировать, и я дёрнула коленом, пытаясь сдержать боль.
— Нужно промыть рану бренди. — Он потянулся и взял бутылку с угла стола. — Это поможет заживлению, но будет жечь. — Он сложил другой, чистый конец платка и налил на него спиртное. Потом посмотрел мне прямо в глаза. — Готовы? — Он задержал ткань над порезом, не прикасаясь, явно ожидая разрешения.
— Не знаю, — сказала я. Мне не хотелось давать разрешение. Он сказал, что будет больно, а и так уже было слишком больно. Резко качнула головой. — Отвлеките меня, — потребовала я.
— Как?
— Не знаю! — Почему он заставляет меня думать? — Скажите что-нибудь шокирующее. Поцелуйте меня. Что угодно.
Его глаза округлились.
— Поцеловать вас?
Я уставилась на него, ошеломлённая.
— Что? Это я сказала? — Я не должна была это говорить. Не вслух.
— Да, сказала.
— Ох. — Святые угодники, как унизительно. Я вдруг ощутила, как близко он сидит, как соприкасаются наши колени, какие ярко-синие его глаза, и как неправильно было просить управляющего поцеловать меня.
— Я… — Пребывая в панике, я сделала единственное, что пришло в голову. Схватила его руку с пропитанной спиртным тканью и прижала её к ране.
Боль была острой и мгновенной. Я зажмурилась и плотно сжала губы, чтобы не закричать.
Николай пошевелился, но я не обратила внимания, пока его губы вдруг не коснулись моих. Глаза распахнулись, и я простонала сквозь поцелуй, когда жгучая боль и сладкое отвлечение столкнулись во мне.
Он попытался отстраниться, но я бросилась за ним, прижавшись губами крепче. Боль ощущалась, но этот чудесно сбивающий с толку поцелуй — мой первый — был не тем, что я хотела заканчивать. Он понял мою немую просьбу и позволил поцелую длиться ещё несколько мгновений, пока я пыталась отогнать боль.
Потом он вдруг отстранился, убрал ткань с раны и наклонил голову, чтобы подуть на порез. Облегчение от того, что спиртное убрали, и от прохладного воздуха, коснувшегося кожи, пришло мгновенно. Жжение утихало с каждым его выдохом.
Я снова смотрела на макушку его головы. На лоб, на изгиб носа. На моём лбу выступили капли пота, то ли от боли, то ли от участившегося сердцебиения или же от странной смеси того и другого.
Николай поцеловал меня. Я опозорилась, потребовав этого, но он всё же поцеловал меня. Я понимала, что, наверное, настоящий поцелуй не должен быть таким. Он не был приятным, не совсем. Но для меня он значил кое-что. А для него?
Когда боль стихла настолько, что я могла говорить без дрожи в голосе, я сказала:
— Николай?
Голос был более тихим и хрупким, чем обычного, но я хотела, чтобы он посмотрел на меня.
Он поднял взгляд, и, встретившись со мной взглядом, на мгновение опустил его на мои губы. Я сглотнула, и его взор вернулся ко мне.
— Зови меня Нико, — сказал он.
Край моих губ чуть дрогнул в улыбке, удовольствие от того, что он попросил называть его по сокращенному варианту, позволило мне на мгновение прорваться сквозь боль.
— Нико, — сказала я, пробуя это имя на вкус.
Он сглотнул, потом нашёл на платке сухой участок — эти штуки были безумно длинными — и снова прижал ткань к моей руке. Но он не сказал ни слова в ответ, и мягкость в его глазах побудила меня к честности.
— Я никогда не целовалась прежде, — прошептала я.
Он снова поднял на меня глаза:
— Я боялся, что так оно и есть.
Я склонила голову набок:
— По‑вашему, я должна была уже целоваться с мальчишками?
— Конечно, нет, — ответил он, и лицо его вспыхнуло. — Это… не моё дело. Но первый поцелуй… — Он с грустью покачал головой. — Он не должен быть таким.
Меня охватила безумная мысль: я хотела, чтобы он показал, каким он должен быть. Хотела придвинуться к нему и дать ему эту возможность. Но вместо того чтобы выпалить это вслух, я спросила:
— А каким он должен быть?
Он смотрел на меня несколько мгновений, и я могла слышать его дыхание. Его губы приоткрылись, но на лице читалась мучительная нерешительность, и, в конце концов, он отвел взгляд:
— Спросите меня в другой раз и я покажу.
Сердце взмыло так высоко, что едва не покинуло тело. Я непременно заставлю его сдержать слово, так что надеюсь, он не шутил.
Он отстранился, увеличив расстояние между нами:
— А сейчас нам нужно отвести вас к тому, кто сможет как следует перевязать рану.
Я кивнула, признавая, что сейчас он, скорее всего, соображает лучше, чем я:
— Кэтрин, она заведует кладовой для лекарственных трав.
— Пойдёмте. — Он обхватил меня рукой и без труда поставил на ноги, но в тот момент, когда он отступил, голова моя стала невыносимо тяжёлой, а пол под ногами заколыхался. Я вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть.
Он обнял меня второй рукой и поддержал, пока я пыталась прогнать мутную пелену перед глазами:
— Вам нужно присесть?
— Дайте мне минуту. — Я осторожно вдыхала и выдыхала, пока на каминной полке тикали часы, а в печи
