Она снова посмотрела на меня, ища на моем лице обман, но я продолжил, прежде чем она успела заговорить.
— Лес, возможно, и взывал к дикости в твоей крови, но я сам решил ответить, когда ты предложила мне сделку. Я решил оставить тебя себе, хотя мог просто забрать то, что мне было нужно, и оставить остальное насекомым. — Я провел большим пальцем по ее окровавленной щеке. — Я решил оставить тебя.
Ее губы слегка приоткрылись, и я увидел, как в ее взгляде надежда борется с осторожностью.
— Люди всегда обманывали сами себя, — сказал я, и мой голос стал грубее, несмотря на все усилия его контролировать. — Богатством, золотом, своими большими домами, завоеваниями. Они внушают себе, что владеют тем, чего желают, что обладание приносит удовлетворение. Но они ошибаются насчет обладания, точно так же, как ты ошибаешься насчет своей ценности.
Я наклонился ближе, так близко, что ее теплое дыхание коснулось моей щеки.
— Триста лет через мои леса проходила добыча. Отчаявшиеся души, сломленные создания, те, кто искал смерти, власти или спасения. Никто из них не заставил меня захотеть увидеть, кем они могли бы стать. Никто из них не вызвал у меня любопытства к завтрашнему дню. Никто из них не заставил меня осознать, что, возможно, проклятие все-таки отняло у меня не все.
Слова вырвались прежде, чем я смог их остановить; это было большее откровение, чем я планировал. Но, наблюдая за тем, как расширяются ее глаза, как у нее перехватывает дыхание, я понял, что не жалею о сказанном.
— Магия в тебе знает, что в конце концов все мы возвращаемся в одну и ту же землю. Даже такие создания, как мы с тобой. Но до того конца… — Я запнулся, борясь с концепциями, которые не рассматривал столетиями. — До тех пор, возможно, нам не обязательно идти в одиночку.
— Мы с тобой… — повторила она мои слова, а уголки ее глаз смягчились.
И тогда она подалась навстречу моему прикосновению — эта свирепая малышка, которая только что превратила своего мучителя в мокрые ошметки, — и я почувствовал в груди незнакомое ощущение. Возможно, гордость. Но в глубине души я знал правду, и она была чем-то куда более опасным.
— А как насчет… него? — Она указала в сторону покоев лорда. — Его ты тоже сохранил для меня?
Моя ухмылка расползлась так широко, что обнажила все зубы.
— О да. Ты готова покончить с этим, нейдр?
Глава 10
Флавия
Коридор, ведущий к покоям Тиберия, раскинулся передо мной, и это расстояние казалось почему-то непреодолимым. Мои босые ноги оставляли кровавые следы на безупречно чистой плитке — кровь Гая, кровь Маркуса, кровь того, во что я превращалась. Позади меня с терпеливым безмолвием двигался Ису, отслеживая каждое мое движение с тягостным интересом.
Я уничтожила их. Я убила Маркуса, разорвала Гая на куски, и мне это понравилось. Ису сказал, что дело не в его яде, а в том, кем я всегда была, просто это пробудилось. Была ли я всегда монстром, или это ложь — что-то, чтобы заставить меня перестать сопротивляться этой трансформации? И хотела ли я вообще ей сопротивляться?
Огромные дубовые двери были разбиты вдребезги, несколько щепок все еще держались на петлях, закрывая мне обзор комнаты. Но я чувствовала его запах — пот страха и тот специфический одеколон, который он импортировал из Рима за баснословные деньги. Мои чувства обострились, теперь я это понимала. Даже не видя, я чувствовала отчаяние, пропитавшее воздух, и мой язык высунулся, пытаясь попробовать его на вкус.
Я протиснулась сквозь обломки, и моему взору предстал человек, который годами организовывал мои мучения.
Тиберий был подвешен способом, похожим на метод распятия, который так нравился римлянам. Его руки были раскинуты, а голова свисала на грудь. Тога была порвана, удерживаемая серебряными нитями паутины Ису, а темные волосы с проседью скрывали его лицо. Но когда мы вошли, он резко вскинул голову, его глаза встретились с моими, и что-то изменилось в его выражении. Ужас остался, но под ним расцвело пугающее узнавание.
— Флавия. — Мое имя на его губах прозвучало как обвинение. — Моя Флавия, что ты наделала?
Я вошла в комнату, осознавая, как, должно быть, выгляжу: одежда порвана и едва прикрывает меня, ноги и ногти грязные, в полосах крови. Каждая моя черта выдавала во мне варварку, которой он меня и считал. Голод свернулся клубком в животе, подталкивая меня вперед. Ему вторило покалывание, которое теперь постоянно тлело под кожей. Это был момент, о котором я мечтала на протяжении бесчисленных ночей агонии.
— Посмотри на себя, — продолжил он, и в его голосе прозвучала искренняя скорбь. — Я так старался сохранить твою чистоту. Остановить болезнь в твоих венах. Твой отец умолял меня, знаешь ли. Он сказал, что предсмертным желанием твоей матери было защитить тебя от того, во что ты могла превратиться.
Я замерла. О чем, черт возьми, он говорит?
— Ты лжешь.
— Разве? — Он рассмеялся, горько и надломленно. — Она знала, что течет в твоей крови. Проклятие ее рода. Она поручила твоему отцу защищать тебя, но он был слаб. Он заставил меня пообещать уберечь тебя от старых порядков, выбить из тебя дикость до того, как она пустит корни. — Его глаза блеснули той жестокостью, которую я знала слишком хорошо. — Каждая боль, каждое унижение — это было для того, чтобы спасти тебя от этого. От превращения в того самого монстра, которого они боялись.
Мои ногти впились в ладони, живот свело, а кожа заколола так, словно по мне ползала тысяча насекомых; все мое тело реагировало на стыд, который вновь возродился внутри меня.
— Ложь! Тебе нравилось причинять мне боль, нравилось, когда твои люди причиняли мне боль! — Слова казались пеплом во рту.
— Я хотел спасти тебя, моя Флавия. Ты же знаешь, как ты была мне дорога.
— Хватит! — Это слово вырвалось из моего горла с большим количеством яда, чем дал мне Ису. Змея внутри меня свернулась в кольцо, готовая к броску. Но другая часть меня — та ужасная, человеческая часть — рассыпалась в прах. Голод отступил, и все, что осталось — это зияющая пустота, грозившая проглотить меня целиком.
Я отвернулась, не в силах смотреть на него, не в силах осознать вероятность того, что моя мать могла дать согласие на мои страдания. Что, возможно, ее истории были предупреждением не о мужчинах, а о моей собственной крови.
Я стремительно направилась к двери.
— Пусть гниет здесь. Пусть умирает медленно, наедине со своей ложью, — сказала я, не встречаясь взглядом с Ису.
Я все равно почувствовала разочарование Ису — едва уловимое изменение в воздухе, паузу в его дыхании. Но он ничего не сказал, когда я выбежала из покоев, оставив Тиберия наедине с его запутанной судьбой.
Роща показалась меньше, когда мы вернулись. Я присела на упавшее бревно, подтянув колени к груди, пока Ису скрупулезно занимался своей паутиной. Он молчал на протяжении всего нашего пути обратно, не предлагая ни утешения, ни осуждения. Теперь он работал надо мной: регулировал натяжение и переплетал участки с сосредоточенностью, казавшейся нарочито отстраненной.
— Ты разочарован во мне. — Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить.
Его движения замерли. Восемь глаз повернулись ко мне, и в их глубине я уловила нечто неожиданное — не гнев, а усталость, выдающую его многовековое существование.
— Разочарование подразумевает ожидание, — произнес он наконец, спускаясь с этой своей неестественной грацией. — Я ожидал, что ты убьешь его. Ты выбрала милосердие. Вина лежит на моем предположении, а не на твоем решении.
— Это не было милосердием. Он все равно будет страдать, пока умирает от голода. — Я обхватила колени крепче. — Просто… что, если он говорил правду? Что, если моя мать и правда…
— Разве это имеет значение? — Ису опустился рядом со мной; две его похожие на паучьи руки обвили меня. — Какова бы ни была причина его действий, результат остается неизменным. Ты страдала. Ты выжила. Ты трансформировалась.
— Но если она хотела защитить меня от этого проклятия…
