И они начали учить. Никаких благозвучных стихов, ни парящих в воздухе искр света, ни журчащих источников, дарующих исцеление. То, что лилось из пересохших уст Вельземара и безмолвно впитывалось из самой атмосферы этого проклятого места, было принципиально иным.
Первый урок был о страхе. Не о том, как его преодолеть, а как его добыть и утилизировать.
— Страх, — шипел Вельземар, его лицо в свете коптящей масляной лампы казалось высохшей пергаментной маской, натянутой на череп, — это не слабость. Это соль души. Самая чистая, самая концентрированная её эссенция. Твоя. Чужого. Она витает в воздухе паникой, струится по жилам ледяной росой. Глупец пытается от неё отмахнуться. Мудрый… вкушает её. Вдыхает полной грудью. Становится ею. Превращает паралич в потенциал.
Он запирал меня в каменном мешке — крошечной, совершенно темной келье позади хижины. Ни звука, кроме шума крови в ушах. Ни проблеска света. Сначала минуты, потом часы. Воображение, воспаленное усталостью и ненавистью, начинало работать: тени на ощупь обретали когти, тишина наполнялась сдавленным дыханием невидимых тварей за спиной. Холодный пот струился по спине, сердце колотилось, как птица в клетке, а в горле стоял ком леденящего ужаса. И в этот пиковый момент, когда хотелось закричать и биться головой о стену, раздавался голос Вельземара сквозь камень, холодный и требовательный.
— Теперь! Не отталкивай! Втяни! Сожми этот ужас в кулаке своего сознания. Сделай его своим. Топливом для твоей воли.
Это было физически омерзительно. Меня выворачивало после таких сеансов, я падал на колени и рыдал от унижения и тошноты. Но потом, выходя на воздух, я чувствовал… иное. Мир вокруг был тем же, но я был другим. Более плотным. Более реальным. Воздух будто слабее сопротивлялся моему движению, а тишина отступала перед тихим гулом этой новой, чёрной энергии внутри.
Потом пошли руны. Не те плавные, обережные символы, что вышивают на одежде. Эти были осколочными, колючими, будто их выцарапал на камне сумасшедший или выгрыз острым зубом. Материалом служила не тушь, а паста из холодного пепла ритуального костра, нескольких капель моей собственной крови (Вельземар брал её ритуальным медным лезвием с ладони) и чего-то третьего — тёмного порошка, от которого воздух над чашей горбился, как над раскалённым железом.
— Эта черта, — его костлявый палец водил моей непослушной рукой по грубому пергаменту, оставляя жгучий след, — Не для защиты. Она — крюк. Крюк для плоти. Представь того, кого хочешь достать. Не лицо, а… суть. Его запах. Звук его голоса. Чувство, которое он в тебе вызывает. А теперь проведи линию… и дерни.
Объектом практики была старая, тощая крыса в проволочной клетке. Сначала ничего, лишь головная боль от напряжения. Потом, на второй день — едва уловимая дрожь её загривка. А на третий… Я скрипел зубами, вкладывая в финальный штрих всю накопленную ярость и фрустрацию. Крыса вдруг взвизгнула — пронзительно, по-человечески — и взметнулась в клетке, бьющаяся в конвульсиях, будто невидимые клешни сжимали её со всех сторон. У меня свело желудок спазмом отвращения. Но поверх этого, как пьянящий наркотик, хлынуло другое чувство — всемогущее головокружение. Это сработало. Я это сделал. Моё намерение, моя сконцентрированная злоба преодолели пустоту и стали законом для плоти.
Самые отвратительные и опасные были уроки слушания. Вельземар называл это «беседой с ветрами глубин». Мы уходили далеко от хижин, на самый край обрыва, где океан, чёрный как чернила, бился о скалы, а ветер выл не как стихия, а как душа в вечной агонии. Задача была не заткнуть уши, а настроить слух.
— За шумом… голоса, — нашептывал Вельземар, его силуэт сливался с мраком. — Они всегда здесь. На стыке. Между миром и бездной, между сном и явью, между жизнью и тем, что после. Они голодны. Не пищей. Впечатлениями. Эмоциями. Всплесками жизни. Страх для них — сладкий нектар. Ярость — крепкое вино.
Он учил меня не просто слышать вой, а различать в нём шёпот. Тоненький, насмешливый, полный древней, бескорыстной злобы и алчных обещаний.
— Предложи сделку, — внушал он. — Дай глоток. Пригоршню своего страха, щепотку своей ненависти. А в обмен попроси… силу видеть сквозь километры, силу слышать сквозь камни, силу на миг стать тяжелее, чем гора. Но будь точен в словах. И никогда не обещай того, что не готов отдать. Они злопамятны.
Первый раз, когда я попытался «открыться», меня швырнуло на мокрые камни. Не физически — волной абсолютного, чужого отчаяния. Оно было древним, холодным, как межзвёздная пустота, и в нём не было ни надежды, ни конца. Я лежал, трясясь в истерике, а Вельземар стоял надо мной, бесстрастный, как сама скала.
— Сильнее, — произнёс он без тени сочувствия. Его голос резал слух, как стекло. — Ты не нищий, выпрашивающий подачку. Ты — хозяин, предлагающий сделку. Твоя воля — твоя валюта. Покажи её.
Я пробовал силу. Сидя у нашего чахлого, ветром продуваемого костра, я концентрировался не на словах, а на ощущении власти. Я смотрел на язычок пламени в глиняной плошке, который Семен бережно охранял, и представлял, как моя воля — эта новая, тяжёлая субстанция — сжимает огонь. И пламя начинало метаться, сжиматься в дрожащую синюю точку, а потом вырывалось с шипением, будто в панике. Семен бледнел, его глаза бегали, но он молчал, закусив губу.
Однажды, когда он, не выдержав, снова заговорил — о безумии, о том, что мы продаём души, что нужно, пока не поздно, бежать отсюда, — я, не поворачивая головы, обернулся к нему. Я не кричал. Я просто посмотрел. Вложил в этот взгляд всё, чему научился: сгусток выжатого страха, холод пустоты, обещание невыразимой боли. Я мысленно, беззвучно прошептал не заклинание, а суть: «Страшись. Страшись меня. Я — твой кошмар теперь».
Он отпрянул, будто его ударили раскалённым железом по лицу. Весь цвет сбежал с его щёк, оставив землистую серость. Его глаза, глаза бывалого воина, расширились чистейшим, животным, детским ужасом. Он не видел призраков. Он чувствовал саму суть угрозы, исходящую теперь от меня. Он склонил голову, взгляд его упал на землю, и он замолк. В тот момент, ярче любого солнечного дня, я ощутил это: ВЛАСТЬ. Настоящая. Не унаследованная по крови, не заслуженная в честном бою. Вырванная. Выкованная. Купленная кусками собственной души. Власть заставлять других чувствовать то, что я хочу. Власть менять реальность вокруг себя одной лишь тёмной волей.
Мне это понравилось. Очень. Это был
