Но прямо сейчас она не ела, а лишь теребила принесенное мной мясо. Так дело совсем не пойдет.
— Тебе нужно научиться охотиться как следует, — сказал я. — Эта человеческая привычка довольствоваться объедками с моей охоты долго тебя не прокормит.
Она подняла взгляд: она сидела скрестив ноги на земле, и золотые крапинки в ее глазах ловили лунный свет.
— Я ем то, что ты приносишь. Разве этого недостаточно?
— Нет. — Я подошел ближе, убирая волосы с ее перемазанного кровью лица. — Твое тело меняется. Ему требуется свежая кровь, свежее мясо. Сама охота питает твою трансформацию не меньше, чем поглощение.
Она отложила недоеденную плоть, обхватив колени руками.
— Я убивала. Маркуса. Гая. Разве это не охота?
— Это была месть. Прекрасная, но личная. Охота — это… — Я замолчал, подыскивая слова, чтобы объяснить то, что столетия назад стало для меня инстинктом. — Охота — это принятие того, кто ты есть. Хищник. Часть естественного порядка, не стоящая над ним или вне его.
Она спрятала от меня лицо — то, что она теперь делала крайне редко.
— Неделю назад я была человеком.
— Правда? — Я опустился на землю напротив нее, достаточно близко, чтобы разглядеть легкую чешую, начавшую проступать на ее руках. — Или ты всегда была такой, лишь ожидая разрешения появиться на свет?
Она долго молчала. Когда она заговорила, в ее голосе слышалась дрожь, которой я не слышал с наших первых совместных ночей.
— Если я начну охотиться — по-настоящему охотиться — что останется от меня? От той девушки, которая пела песни в своей голове в самые худшие моменты, песни своих предков — своего народа?
— Она останется. Но станет чем-то большим. — Мне захотелось потянуться к ней, и я осознал, что это было желание утешить, а не поглотить. Вместо этого я замер. — Думаешь, хищники не способны ценить красоту? Не способны созидать? Я брожу по этому лесу уже три столетия, нейдр. Я знаю каждое дерево, каждый камень, каждую крошечную жизнь, которая движется по моей территории. Охота не умаляет способности ценить прекрасное — она обостряет ее.
Она подняла голову, изучая меня своими теплыми глазами.
— Тогда покажи мне. Но если я попрошу остановиться…
— Мы остановимся. — Обещание сорвалось с губ легко. После того, что мы разделили, после того доверия, которое она проявила, позволив мне связать себя шелком, я не стал бы обманывать ее в этом.
И когда я успел стать таким мягкосердечным?
Ночью лес дышал иначе, если ты двигался в нем как охотник. Я наблюдал, как моя змейка следует за мной сквозь подлесок, отмечая, как ее движения уже начали адаптироваться. Это еще не была та плавная грация, которой она в итоге достигнет, но все же гораздо лучше, чем то неуклюжее существо, впервые набредшее на мою рощу.
— Там, — прошептал я, указывая на следы на мягкой земле. — Олень. Молодой самец, судя по глубине следа. Возможно, в часе пути впереди.
Она присела на корточки рядом с отпечатками, а я поймал себя на том, что любуюсь изгибом ее спины, тем, как лунный свет играет в ее волосах. Опасные мысли — на этот раз не о собственничестве, а о чем-то более нежном. Все чаще и чаще я обнаруживал, что жажду не только ее тела, но и ее присутствия. Того, как она бросала мне вызов. Того, как доверяла мне, несмотря на все, чем я являлся.
— Откуда ты знаешь, что это самец? — спросила она, вырывая меня из задумчивости.
— Следы от царапин вот здесь. Молодые самцы проверяют свои рога о кору деревьев. — Я встал позади нее, достаточно близко, чтобы чувствовать ее тепло. — Закрой глаза. Что еще ты чувствуешь?
Она повиновалась, и я наблюдал, как ее ноздри слегка раздулись, а язык высунулся наружу.
— Я чувствую запах… мускуса? И чего-то свежего.
— Он кормился молодыми побегами у ручья. Следуй за этим запахом.
Мы шли по следу в молчании почти час. Я держался позади, позволяя ей самой находить путь, и поправлял лишь тогда, когда она слишком сильно отклонялась от курса. Часть меня хотела просто показать ей, продемонстрировать свои многовековые навыки. Но наблюдать за тем, как она учится, как ее разум решает каждую загадку, стало для меня отдельным удовольствием.
Когда мы наконец заметили самца, пьющего у залитого лунным светом водоема, она замерла.
— Я не могу, — выдохнула она. — Он… прекрасен.
Олень был великолепен. Молодой и сильный, его шерсть ловила серебряный свет, когда он поднимал голову, чтобы проверить, нет ли опасности. Я понимал ее нерешительность. Но я также понимал, кем ей нужно стать, чтобы выжить в мире, полном людей, которые не хотели ничего, кроме как уничтожить все, чего они не понимали.
— Красота и смерть не являются противоположностями, — тихо сказал я. — Смотри.
Я двигался стремительно, делая широкий круг, чтобы подойти с подветренной стороны. Самец так и не почувствовал меня, пока моя рука не оказалась на его шее. Одно быстрое движение, и он рухнул без страданий; жизнь сменилась смертью за один удар сердца.
Моя змейка медленно подошла, ее лицо ничего не выражало.
— Ты не заставил его страдать. Я думала, ты питаешься страхом.
Я усмехнулся.
— Так и есть, но человеческим страхом. Люди пытались вычеркнуть себя из естественного порядка. Когда они сталкиваются с осознанием того, что они не так всемогущи, как им хотелось верить, нет ничего слаще. Но существа этого леса? Они понимают порядок вещей. Их страдания не имеют никакого смысла.
Она опустилась на колени рядом с оленем, проведя рукой по его боку.
— Тиберий заставлял страдать всех. Говорил, что от этого мясо становится слаще.
— Тиберий был глупцом. — Слова прозвучали резче, чем я задумывал. Даже оказавшись в ловушке моей паутины, его тень нависала над слишком многими из наших разговоров.
Я часто жалел о том, что оставил его в живых. Глядя на нее сейчас, сама мысль о том, что кто-то хотел причинить ей вред, заставляла кипеть внутри меня такой гнев, которого я никогда прежде не испытывал. Отметины на ее коже, к которым я когда-то был равнодушен, теперь вызывали у меня видения его крови и внутренних органов, размазанных по плиточным полам после того, как я бы заставил его кричать часами.
Но это было не мое дело. Я знал, что когда придет время, моя змейка найдет нужную ей силу, и это будет восхитительно. И все же мне хотелось освободить ее из ментальной клетки, созданной им.
— Жестокость — это не сила. Ты пережила его, потому что была сильнее, а не жестче.
— Правда? — Она посмотрела на меня, и в лунном свете я увидел готовые пролиться слезы. — Иногда мне кажется, что я выжила, потому что была слишком труслива, чтобы умереть.
Пустое ощущение в моей груди усилилось. Не задумываясь, я притянул ее к себе, прижав спиной к своей груди и обхватив руками. Я поймал себя на желании втянуть в себя все ее тревоги и боль, чтобы нести это бремя за нее. Воистину опасное чувство.
— Ты выжила, потому что внутри тебя горел огонь, который он никогда не смог бы погасить, — произнес я, уткнувшись в ее волосы. — Каждый раз, когда он пытался унизить тебя, ты держалась. Это не трусость. Это та сила, которая переделывает миры.
Она расслабилась в моих объятиях, и мы остались так стоять. Я поймал себя на том, что не хочу двигаться, не хочу возвращаться в рощу, где старые привычки толкали меня к холодности. Здесь, держа ее в объятиях, я мог признать то, что отрицал с тех самых пор, как она очнулась в моей паутине.
Я проваливался во что-то, чему у меня не было названия. Она заполняла каждую мою мысль наяву. Ее тепло, ее брошенные вызовы, ее доверие стали частью моего повседневного существования, превратившись из вероятности в необходимость. Я заманил ее в свою паутину, но теперь мое собственное сердце оказалось в плену.
— Завтра, — наконец сказала она, — я попробую. Поохотиться. Как следует.
— Завтра, — согласился я, все еще не выпуская ее.
Но внутри охотник, который веками бродил в одиночестве, задавался вопросом, что он будет делать, когда ей больше не понадобятся эти уроки. Когда она станет хищницей, которой ей суждено быть, решит ли она по-прежнему остаться? Я не допущу иного. Чего бы это ни стоило, я удержу ее рядом с собой, пока сама земля не расколется у нас под ногами.
