так тебя подобное своеволие возмутило, что ты сдержаться не смогла. Как добропорядочная гражданка Медлевила.
— Эй, эрми, если вы готовы, то ехать пора! — в наш разговор ворвался грубый голос Блейза. — Телепаться нам долго, здешняя карета медленнее, чем герцогская, хоть мы и коней запрягли наших. Так что лучше пораньше выдвигаться.
Наш разговор с Эмилией, моей нечаянной покровительницей, состоялся во дворе, неподалеку от конюшни. Погода была сухая, и я смогла поставить сумку с вещами на траву.
— Арлин уже идет, — сварливо крикнула Эмилия, — пусть его светлость устраивается первым.
— Да он на месте давно! — нетерпеливо отозвался кучер.
Пришлось и мне со вздохом отправляться к экипажу.
— Не сдавайся там, — помахала мне Эмилия, — а если отпустят подобру-поздорову, так приезжай обратно, всему обучу. Может, и свою таверну через десяток лет откроешь. И помни…
Тут она понизила голос до тишайшего уровня.
— У герцога Коллина слюни на тебя явно текут. Так что пользуйся. Учись из мужчин веревки-то вить, внешностью тебя небеса не обидели.
— Спасибо вам, — я искренне поблагодарила Эмилию и не сдержавшись, приобняла ее.
К моему удивлению, в ответ она раскрыла мне объятия.
— Да хорош уже прощания разводить! — возмутился второй возница. — Пошевеливаться пора.
— Где тебя манерам учили, Клодер? — дверь кареты приоткрылась, показалась шевелюра герцога. — Двум благородным эрми нужно побеседовать напоследок. Но буду благодарен, если они ускорятся.
— Уже иду! — я подхватила сумку и резво побежала к экипажу.
Недовольный Клодер принял мою поклажу и уместил с остальным багажом, в ящике под днищем кареты.
Максвелл протянул мне руку, за которую я неуверенно ухватилась, и помог забраться по ступенькам.
— Присаживайся напротив, — пригласил он, — условия здесь похуже, чем в моем экипаже. Но торчать в Тадлевиле мне не хочется. Тем более, дело не терпит отлагательств.
Я смутилась, гадая, какое “дело” он имеет в виду. Выплату мной “долга” по проигранному спору, или все же расследование моих “злодеяний”.
Дверца закрылась, но в нее тут же забарабанили.
— Кто там еще? — пробурчал герцог открывая.
— Ваша светлость! Срочная почта! — гаркнул незнакомый мужской голос.
— Надо же, посыльный, прямо с центрального пункта, — удивился Максвелл, беря конверт с кучей печатей.
— Трогай, Блейз, — крикнул он, — в пути почитаю.
Дернув за кожаный шнур с бахромой, герцог включил освещение в карете, вскрыл конверт и погрузился в чтение.
Я же пока рассматривала обстановку в салоне экипажа. Тесновато, ноги до конца не вытянуть, упираются в лавку напротив. А значит, в герцога. Но между нами даже уместился небольшой столик, на котором были закрепленный от тряски кувшин, поднос с двумя глиняными кружками и тарелка с фруктами.
Меня герцог посадил по ходу кареты, сам сидел спиной к вознице, у окошка для связи с ним.
Невольно глянув на Максвелла, я заметила, что лицо его по мере чтения становилось озадаченным. Меня это обеспокоило. С тревогой ждала я, когда он закончит с письмом. Может, скажет хоть что-то?
Герцог неторопливо сложил бумагу, засунул обратно в конверт.
Затем посмотрел на меня и задумчиво произнес:
— Сдается, девочка моя, вляпалась ты куда сильнее, чем я думал.
7.2
Чего я еще не знаю?
Спина уже просто заледенела от напряжения.
Но я молчала, не хотела выглядеть слишком любопытной и обеспокоенной. Поведение герцога и его небрежное высокомерие злили меня.
— Ты еще не наслышана, что происходит в Медлевиле, лапочка? — спросил он лениво. Чуть ли не зевнул.
— Только то, что вы уже сказали, — терпеливо ответила я. Не дождешься, не стану я тебя умолять рассказать новости. Даже если они опять обо мне.
— Значит о том, что в твоем уезде начал гнить урожай со страшной силой, тебе никто еще не поведал?
Он смотрел на меня с любопытством.
Урожай? И что? Какое это имеет отношение ко мне?
Я не задала эти вопросы вслух, но наверняка они читались на моем лице.
Он ждал, когда я вспомню.
И это случилось.
Я словно вновь услышала слова лорда Хорлина.
“Примета такая есть — если наместник свое право использует, как полагается, урожай сохранится не то что до весны, до следующей осени!”
— И… в этом обвиняют меня? — сдержать удивление не получилось.
— Догадалась, наконец, — кивнул Максвелл, — вначале просто решили, что ты порченая была, поэтому на тебе обряд не сработал. Уж в то, что я тебя не взял на роскошном лордовом ложе, мало кто мог поверить.
Специально сейчас меня выводит из равновесия. Хочет увидеть мое смятение. Нет. Не покажу.
Я только крепче сжала кулаки, так что ногти впились в кожу.
— А сейчас твоя свекровь заявила что кроме того ты, знаешь ли, черная ведьма. Мол, доподлинно никто не знает, как твои родители сгинули, возможно, ты их в могилу и свела. И ожерелье, которое якобы им герцог пожаловал, ты не просто подменила, а превратила в стекляшки. А заодно и напасть на весь уезд навела.
Все это звучало так безумно!
И вместе с тем, очень похоже на правду в той части, что касалась Орелии Палестри.
— Насчет ожерелья, — сказала я, — понятия не имею, как это вышло. Наверняка моя свекровь лукавит.
— Нет, тут она правду сказала, — невозмутимо ответил Максвелл, продолжая меня разглядывать, — камни там и впрямь поддельные, хоть выглядят красиво. Но, значит, не удержалась эта скряга, понеслась оценивать.
— Поддельные? — я почему-то обиделась. — Значит, вы откупились от моей семьи стекляшками?
— Так ведь, лапочка, и ночь была поддельная. И семья твоя тоже. Нигде правды нет, сплошные иллюзии. И вино на простыни… прости, но оказалось неубедительно. Теперь все еще больше уверились, что ты не девушкой замуж вышла. И мне тебя лишать нечего было.
В груди защемило. Значит, весь уезд теперь считает меня падшей женщиной и колдуньей? Даже не знаю, что хуже!
— А насчет награды, — примирительно продолжал герцог, — если бы муж тебя принял как надо, с любовью и участием, вместе с тысячей корсов вы получили бы еще и настоящие камни. Как вознаграждение. И стали бы примером супружеского доверия не только в Медлевиле, но и всех моих владениях. Правда, я подзабыл о нашем споре, честно сказать…
Герцог взял яблоко с тарелки и принялся подкидывать на ладони, как мячик.
— Но все равно, разбирая вещи, нашел бы это кольцо, увидел, что оно по-прежнему кричит о твоей девственности, и обо всем бы вспомнил. А уж если бы камешек стал красным… ну, сама понимаешь, была бы награда вашему семейству.
— Герцог, — пискнула я, успев на него снова обидеться, на этот раз, потому что этот негодяй обо мне забыл, — вы сказали, что я вляпалась сильнее, чем вы думали…
— Ага, — он
