на неё, впиваясь взглядом. — Где Хлоя? Где Мэтт? Почему мы на корабле?
Инга отпрянула, её лицо омрачилось. Она обняла себя руками, будто от холода, и её глаза наполнились такой паникой и скорбью, что у меня в груди похолодело.
— Алик… ты не поверишь, что произошло, — начала она, и её голос задрожал. — Это кошмар. Полный кошмар.
— Говори, — прошипел я. Хватка на моих висках сжалась сильнее.
— Мэтт… — она заломила руки, глядя куда-то в пол. — Мэтт с ума сошёл. Совсем. Он так приревновал тебя к Хлое, что… что решил избавиться от неё. Навсегда.
Слова повисли в воздухе, нелепые, чудовищные. Я не понял. Буквально не понял.
— Что?
— Он опоил нас всех, — она заговорила быстро, тараторя, слёзы навернулись на её ресницы. — Я… я проснулась первой. Он уже вёл корабль. Хлоя была связана в отдельной камере. Я пыталась его остановить, спорила… Он… он ударил меня, отшвырнул. Потом набросился на тебя, когда ты начал приходить в себя. Я видела, как он бил тебя по голове… Я думала, он тебя убил! — Она всхлипнула, и слёзы потекли по её щекам. — Он привёз нас сюда. На эту станцию. И… и сдал Хлою.
Мир вокруг меня перевернулся, но не от головокружения. От этих слов. Они не укладывались. Не укладывались в того Мэтта, которого я знал. В того бешеного, упрямого, рычащего идиота, который готов был порвать любого, кто посмотрит на Хлою косо, но… отдать её? В лабораторию?
— В какую лабораторию? — мой собственный голос прозвучал отчуждённо, как будто его издавал кто-то другой.
— Сюда! На Плутон! — выкрикнула она, указывая рукой куда-то в сторону борта. — В их отдел ксенобиологии! Он связался с командованием, сказал, что нашёл уникальный образец! Я слышала, как он разговаривал по связи! Алик, он сдал её, как вещь! А потом запер меня в кладовке и тебя в эту камеру! Я… я еле выбралась, когда он отвёл Хлою на станцию. Я нашла тебя тут, без сознания… Я боюсь его, Алик! Теперь он и меня сдаст! На опыты! Он не в себе!
Она рыдала, трясясь всем телом, и её страх казался таким настоящим, таким животным, что к горлу подкатила тошнота. Мэтт. Мой брат. Мой капитан. Предать нас? Из ревности? Это же… бред! Но мы были на корабле. На станции. Хлои не было. И моя голова раскалывалась от удара, которого я не помнил.
— Где Мэтт? — спросил я, поднимаясь на ноги. Мир качнулся, но я удержался. Всё тело было тяжёлым, чужим, но внутри закипала холодная, ясная ярость. Я должен увидеть его. Увидеть его глаза.
— В камере, — прошептала Инга, вытирая слёзы. — Я… я заперла его там. Я не знала, что ещё делать. Он такой сильный… и он ненавидит меня теперь за то, что я помешала.
Я не стал слушать дальше. Шагнул в коридор. Ноги подкашивались, но я опёрся о стену и пошел. Знакомый путь к изоляторам. Сердце колотилось где-то в горле, сухо и часто. Я подошёл к двери камеры номер два. Люк был закрыт. Я рванул штурвал, откинул дверь и увидел его.
Он сидел в дальнем углу крошечной камеры, обхватив колени руками, уткнувшись лицом в согнутые ноги. Он не пошевелился, не поднял головы при моём появлении. Он был похож на сломанную игрушку, брошенную в темноту.
— Ну что? — мои губы сами сложились в кривую ухмылку, полную горечи. — Как-то он не тянет на лютого монстра.
Я переступил порог. Металлический пол отдал глухим звуком под моими сапогами. Он не двинулся.
— Где Хлоя, Мэтт? — спросил я, и мой голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Что ты сделал?
Тишина. Потом он медленно, очень медленно поднял голову.
Его лицо заставило меня замереть. Оно было пустым. Совершенно пустым. Ни ярости, ни безумия, ни даже страха. В его глазах, обычно таких живых, насмешливых или яростных, не было ничего. Только плоская, мёртвая поверхность, как у озера, покрытого первым льдом.
Он смотрел сквозь меня.
— Что ты сделал? — повторил я, и в голосе уже зазвучала неподдельная тревога. Это было не то, чего я ожидал.
Его губы шевельнулись. Звук, который вышел, был тихим, хриплым, абсолютно лишённым интонации. Голос автомата. Голос «Шмеля».
— Отдал Хлою в лабораторию.
Время остановилось. Эти три слова, сказанные этим мёртвым голосом, обрушились на меня с такой силой, что я физически почувствовал удар в грудь. Весь бред, который несла Инга, вдруг обрёл чудовищную, неоспоримую плоть.
— Ты… с ума сошёл? — прошептал я. Вопрос был глупым. Бесполезным. Но другого у меня не было.
Он не ответил. Просто смотрел в пустоту.
Тогда ярость, которую я сдерживал, всё это время, все эти дни ревности, боли, непонимания, вырвалась наружу. Она была слепой, всепоглощающей и абсолютно примитивной.
Я шагнул вперёд, наклонился, впился пальцами в ткань его рубашки и с силой рванул его на себя, подняв со дна камеры. Он не сопротивлялся. Его тело было тяжелым, безвольным, как мешок с песком.
— Ты что натворил⁈ — проревел я ему в лицо и ударил.
Это был не расчётливый удар. Это был сметающий всё на своём пути взмах всей моей боли и отчаяния. Кулак врезался ему в челюсть с глухим, костяным стуком.
Его голова дёрнулась, он отлетел назад, ударился спиной о стену и беззвучно сполз на пол. Он даже не попытался подставить руку, уклониться, ответить. Он просто упал и лежал там, неподвижный, безжизненный, продолжая смотреть в ту же точку на полу перед собой. Из уголка его рта медленно потекла тонкая струйка крови.
Вид этой крови, его полной покорности, его мёртвых глаз… что-то внутри меня треснуло. Это был не Мэтт. Не мой Мэтт. Мой Мэтт дрался бы. Рычал. Орал. Рвал бы меня на части. А этот…
Я стоял над ним, тяжело дыша, кулаки сжаты до хруста, а внутри бушевала буря из ярости, горя и леденящего ужаса. Что я делаю? Что он сделал?
— Алик, убей его!
Голос позади, заставил меня вздрогнуть. Я обернулся. Инга стояла в дверях камеры. На её лице не было слёз. Не было страха. Было что-то другое. Нетерпеливое. Голодное. Её глаза горели странным, лихорадочным блеском, устремлённым на лежащего Мэтта.
— Убей его, — повторила она тише, но с невероятной убеждённостью. — Так будет лучше. Для
