class="p">Почему мне хочется захихикать? Я снова как школьница.
— Я люблю яичницу с жидким желтком. Тосты. Джем. Особенно клубничный. И кофе. А что?
Он пожимает плечами и выходит в коридор. Мерцающие свечи в стеклянных бра отливают на нём теплом.
— Просто я не помню, что люблю сам, — теперь на его лице настоящая печаль.
— Мне жаль.
Я всё время говорю это рядом с ним.
— Ничего страшного. Твой завтрак будет моим, пока я снова не найду свой. Если ты не против.
— Конечно. С клубничным джемом не ошибёшься.
— Буду знать. Увидимся утром.
— Спокойной ночи.
Он закрывает за собой дверь, и я слышу, как его шаги удаляются по коридору.
Я беззвучно визжу от восторга.
Тото смотрит на меня снизу вверх. Если бы собаки могли хмуриться, сейчас он хмурился бы особенно сильно.
— Всё невинно, — говорю я ему.
Он фыркает.
— Он красивый! — шепчу я.
Он снова фыркает.
— Перестань меня осуждать.
Я готовлюсь ко сну, снимая столько одежды, сколько считаю уместным. Платье вешаю на крючок у двери, но сорочку оставляю.
Откидываю лоскутное одеяло и нахожу хрустящие белые простыни. Забираюсь в постель и вздыхаю. Учитывая, что сегодня я собиралась ночевать в лесу, мягкая кровать и прохладные простыни — настоящий рай.
Тото подходит к двери и лает на неё.
— Что такое?
Он лает снова.
Я знаю, что он предлагает. Мне стоит запереть дверь.
— Я только устроилась поудобнее, — ворчу я.
Ещё один тявк.
Я доверяю Руку. Я доверяю Реми.
Но ведьма пыталась меня убить, а Рука вырвали из его жизни и привязали к шесту.
Я решаю, что Тото прав.
Подхожу к двери и задвигаю замок.
ГЛАВА 21
КЛЕО
Несмотря на поздний час, в шагах Клео появляется лёгкость, когда она идёт по Дороге из Жёлтого Кирпича прочь от замка Дельфины.
Снаружи темнее самой темноты, но фонарные столбы отбрасывают на дорогу ореолы света.
Она не оглядывается, и чем дальше уходит, тем лучше себя чувствует.
Она может пойти куда угодно. Сделать что угодно.
Девушка не знает, куда идёт. И не знает, что хочет делать. Но теперь у неё хотя бы есть выбор.
Дорога огибает рощицу восточных красных дубов, и когда Клео выходит с другой стороны, то оказывается у подножия поля подснежников.
Клео останавливается.
Она не собиралась возвращаться к фермерскому дому, но если не сходить с кирпичной дороги, пройти мимо было невозможно.
И всё же…
Дрожь прокатывается по её телу.
Ты убийца, — говорит голос на задворках сознания.
Вина стягивает узел у неё в животе.
Должна ли она чувствовать раскаяние за то, что раскрыла ладонь и показала Дельфине сияющее, как нефтяная плёнка, перо крылатой обезьяны?
Если должна, то не чувствует, и не совсем понимает, что это говорит о ней.
Она идёт по дороге, намереваясь продолжить путь мимо дома, но что-то заставляет её остановиться. Она сходит с дороги, пересекает поле, пока дом не оказывается перед ней, а кучка пепла — у её ног.
Клео поднимает ногу и с силой опускает её вниз. Пепел взмывает в воздух, и когда ветер меняется, он уносит Дельфину прочь.
Почти грустно видеть, как женщина с магией в венах превращается во что-то настолько ничтожное. Клео боялась Дельфину до ужаса, а теперь посмотрите на неё.
Через несколько минут всё, что осталось от ведьмы, исчезает на ветру, закручиваясь за остроконечной крышей дома Дороти.
Клео отступает, намереваясь вернуться к Дороге из Жёлтого Кирпича, когда движение тени внутри дома привлекает её внимание.
Это Дороти? Она всё ещё здесь?
Клео уже движется, прежде чем успевает подумать, что ещё может скрываться в доме. Она врывается через переднюю дверь, и двое жителей Края испуганно вскрикивают. Мужчины роются в шкафах, выискивая, что бы украсть.
— Это не ваш дом.
Слова вырываются и зависают в воздухе, как зазубренное стекло в окнах. Согласные у неё слишком резкие, «о» слишком долгие.
Мужчины хмуро смотрят друг на друга. Один выше, с коротко остриженными чёрными волосами и ореховыми глазами. Второй ниже, с густой рыжей бородой и ушами, торчащими, как древесные грибы.
Борода держит сковороду. Коротыш держит мешок лука и медную ложку.
— И не твой тоже, — констатирует Борода.
— Положите обратно, — приказывает Клео.
— А что ты сделаешь, если мы не положим? — возражает Коротыш.
Почему ей вообще важно, что они заберут? Почему она вдруг чувствует желание защитить вещи Дороти?
— Я… я…
— Ты что? — Борода делает шаг к ней, держа сковороду над плечом, как оружие.
— Я…
Слева раздаётся свист, рассечение воздуха. Что-то влетает через одно из разбитых окон.
Борода пошатывается в сторону, глаза выпучиваются.
Теперь у него в шее торчит топор.
— Оза-а-ак! — кричит Коротыш как раз в тот миг, когда голова Бороды соскальзывает с тела и падает на пол за секунду до топора.
Коротыш роняет лук. Луковицы высыпаются из мешка и катятся по полу почти так же, как голова.
Клео не может сдвинуться с места. Она должна двигаться. Ужас должен заставить её двигаться.
Но она не может.
За её спиной скрипит пол, и тень растягивается по груде обломков.
— А-а-а! — Коротыш разворачивается и бежит по коридору.
Шаги теперь тяжёлые. Ближе.
Клео сжимает зубы, когда в поле зрения появляется Тинмэн. Он наклоняется и металлическими пальцами поднимает свой топор.
Клео слышала истории о его руке из металла и шестерёнок, но слышать об этом не то же самое, что видеть, и холодный отблеск металла делает его только страшнее.
Коротыш всё ещё кричит, мечется по дому из комнаты в комнату, пытаясь найти другой выход.
Она не может винить его за то, что он забыл: окно ничуть не хуже двери. Девушка сама даже пошевелиться не может.
Не найдя выхода, Коротыш выбегает обратно на кухню. Тинмэн выпрямляет руку, выставляя топор прямо на пути Коротыша, и тот, гонимый паникой, налетает прямо на лезвие.
Оно ударяет ему точно в грудь.
Кровь пузырится у него во рту. Он с хрипом выдыхает один долгий, мокрый вдох, опускаясь на колени.
Тинмэн ставит ботинок Коротышу на плечо и, используя упор, выдёргивает топор.
Коротыш заваливается набок, мёртвый.
Клео всё ещё не двинулась.
Она сглатывает.
Может, если она не будет двигаться, не будет говорить, чихать или дышать, он посмотрит сквозь неё.
Тинмэн берётся за ножку перевёрнутого стула. Ставит его прямо, садится. Достаёт из кармана тряпку и вытирает кровь с лезвия. Медленно. Тщательно.
Сердце Клео барабанит по рёбрам.
— Побежишь — умрёшь, — говорит
