когда последний провал прожег наш мир.
Образы всплыли в памяти Киракса непрошеными — не прожитые, а унаследованные из записей и видений: моря, кипящие по краям, туман, становящийся диким и черным от прожилок, Саэлори, кричащие под волнами боли, от которой они не могли сбежать.
— Последний Викан, попытавшийся связать себя с человеком, чуть не забрал планету с собой, — сказал Селхарин. — Мы убили его на краю гибели. Это был единственный способ остановить каскад.
— И теперь ты идешь тем же путем, — тихо добавила Драва.
Киракс позволил их предупреждениям осесть, тяжелым, но не неожиданным.
— Обстоятельства отличаются, — сказал он. — Тот опыт был внезапным. Принудительным. Человек был не подготовлен, не защищен. Моя связь — нет.
— Ты говоришь это, — прошипел Селхарин, — потому что ты еще не видишь разлома.
— Я вижу ее, — ответил Киракс, теряя терпение. — Я чувствую ее. Она прошла больше половины сонастройки и не выказывает признаков искажения. Ее разум держится. Ее тело адаптируется. Хотите говорить о риске — говорите точно.
Ваэлор смотрел на него из-за рогатого шлема.
— Ни один человек в нашей истории не доходил до середины, не сломавшись.
— Значит, наша история изменилась, — сказал Киракс. — Вам придется приспособиться.
Ропот прошел по кругу, отчасти раздраженный, отчасти — как ему показалось — неохотно впечатленный. Раздражение кольнуло край связи издалека, как эхо. Морган пошевелилась во сне, чувствуя его волнение даже на таком расстоянии.
Он смягчил его.
— Ты разорвешь ее, — сказал Орат. — Сейчас. Прежде чем она стабилизируется дальше. Пусть живет, если тебе нужно, держи ее как питомца, посланника или диковинку, но связь не может остаться.
— Разорви ее, — добавил Селхарин. — Мы поможем с разрывом. Тебе будет больно, но ты выживешь.
Киракс позволил предложению повисеть несколько ударов сердца.
— Нет.
Единственное слово упало, как камень.
— Ты неверно оцениваешь масштаб своего выбора, — сказал Ваэлор, голос стал резче. — Если ты откажешься, и связь не удастся, мы не будем ждать, пока ты потеряешь контроль. Мы прикончим тебя, прежде чем каскад достигнет Тумана.
— Значит, вы убьете одного из своих, — сказал Киракс, — потому что я преуспел там, где вы когда-то потерпели неудачу.
— Ты еще не преуспел, — выплюнул Селхарин. — Ты лишь увеличил потенциальную цену своего неизбежного провала.
Руки Киракса один раз сжались на подлокотниках трона. Когда он снова заговорил, его тон был ровным, размеренным.
— Тогда мы изменим цену.
Остальные маски едва заметно сдвинулись.
— Я предлагаю следующее, — сказал он. — Вы прекратите попытки вмешаться. Вы вынесете Иссширу официальное порицание за его нарушение границ моего бастиона. Он возместит ущерб ресурсами и флотом и больше не ступит в мои владения без приглашения. Остальные из вас будут держать руки подальше от того, что принадлежит мне.
— А взамен? — спросила Драва, хотя он подозревал, что она уже знала.
— Взамен, — сказал Киракс, — я завершу сонастройку.
Селхарин снова рассмеялся, горько.
— Это не уступка, это безумие.
— Это неизбежность, — поправил Киракс. — Я доведу это до конца. Когда она стабилизируется — когда она будет стоять перед вами невредимой — вы признаете связь законной и пересмотрите Эдикты соответственно. Вы признаете жизнеспособность сонастройки с человеком.
— А если она не стабилизируется? — тихо спросил Ваэлор. В голосе старого Викана теперь не было насмешки, только тяжелое, усталое знание. — Если она сломается? Если сломаешься ты?
Киракс прямо встретил взгляд рогатой маски.
— Тогда я не буду сопротивляться, — сказал он. — Если связь рухнет, вы можете казнить меня и забрать маску. Возьмите титул. Отдайте его тому из вас, кто считает себя годным охранять этот мир. Пусть мои кости сгорят с остальными в Грозовом Склепе. Я не буду сражаться.
— Киракс. — Голос Дравы понизился. — Ты ставишь свою жизнь на уверенность в стойкости человека.
— Не на уверенность, — ответил он. — На доказательства. На инстинкт. На то, что я видел и чувствовал, и на знание того, что бездействие убьет меня в любом случае.
Слова упали, и под ними лежала более старая истина: Викан, который никогда не связывал себя узами, со временем сходил с ума. Они все это знали. Они все это видели.
Он просто выбрал другой путь, чтобы рискнуть.
— Ты просишь многого, — сказал наконец Орат.
— Я ничего не прошу, — ответил Киракс. — Я констатирую то, что произойдет. Я уже начал. Вы можете либо принять это и подготовиться, либо тратить время, воображая угрозы, которые вы не будете достаточно быстры, чтобы исполнить.
Последовавшая тишина ощетинилась обидой и неохотным уважением.
Ваэлор нарушил ее.
— Мы запишем предложение, — сказал он медленно. — Мы отметим твои условия. Мы также отметим твое согласие на казнь в случае неудачи.
— Вам не придется прибегать к этому, — сказал Киракс.
— Посмотрим, — пробормотал Селхарин.
Голова Дравы склонилась на малейшую долю.
— Береги свою связь, Киракс. Если ты ошибаешься, мы не будем колебаться.
— Я бы не уважал вас, если бы вы колебались, — сказал он.
Проекции совета растворились одна за другой; маски исчезали в тумане и свете, пока в пустом кольце тронов не остался только Киракс. Комната вернулась к параметрам его собственного бастиона, воздух стал немного теплее, когда внешние соединения прервались.
Он снова стоял один.
Только вот он не был один.
На краю его сознания что-то вспыхнуло — острое, яркое, безошибочно осознанное.
Морган проснулась.
Связь ответила раньше, чем он сделал это сознательно, — теплая тяга сквозь расстояние между их покоями. Ее эмоции коснулись его — обнаженная, все еще потрясенная решимость, наслоенная на тлеющее беспокойство, хрупкая стойкость, за которую она очень старалась держаться.
Она нуждалась в нем.
Киракс немедленно повернулся к ее присутствию; зал совета растворялся позади него, как дым, спадающий с его брони.
Они поставили ему ультиматум.
Он поставил им свой.
Теперь оставался только один путь — тот, на который он уже ступил в тот момент, когда коснулся ее, в тот момент, когда она пережила его, в тот момент, когда она посмотрела на него снизу вверх, не сломавшись.
И она — бодрствующая, ждущая, зовущая через связь — стояла в центре всего этого.
Глава 27
Она медленно выплыла из сна, паря в том теплом, размытом пространстве, где края мыслей были мягкими, а тело все еще помнило все, что он с ним делал. Запах Киракса пропитал простыни — металлический жар, дым, что-то темное и бесспорно мужское, — и она позволила себе вдохнуть его, давая воспоминанию осесть в костях.
Кровать была огромной, рассчитанной на существо гораздо крупнее человека, но она спала, свернувшись у него на груди, окутанная его надежной тяжестью. Теперь она поднесла руку к теплой впадине, которую он оставил на матрасе. Его присутствие висело
