и, как выяснилось, на ощупь — Ева осторожно ступила первой, чувствуя, как с каждым шагом шум улицы остаётся где-то наверху, а вместо него появляется другой звук: тихое, ровное эхо капающей воды и отдалённый гул, похожий на очень спокойный разговор. Внизу оказалось просторно и неожиданно светло: сквозь узкие окошки-щели под самым потолком пробивались косые столбы солнца, в них медленно кружились пылинки. Стены были сложены из неровного камня, а вдоль них — ряды дубовых бочек, таких огромных, что рядом с ними люди казались детьми, забравшимися в тайное убежище великанов. Где-то в глубине мягко булькала жидкость, перетекая по трубам. Ева провела ладонью по шершавой бочке — по неровностям, по стыкам клёпок, по тёмным прожилкам дерева. Пальцы будто сами запоминали эту фактуру: не гладкую, не показную, а такую, в которой чувствовалось, сколько всего она повидала.
— Интересно, — повторила она тише, будто разговаривала с самой бочкой. — Говорят «Вино дышит». Звучит почти как про живое. Будто оно тут… прислушивается к миру.
Павел обернулся, и в этом движении было что-то слишком резкое для погреба — будто он сам испугался той тишины, которая тут так легко ложилась на плечи.
— Я… выйду на воздух. Тут немножко давит. Я быстро, на пять минут.
Ева оторвала ладонь от шершавого дерева, будто ей жаль было разрывать это прикосновение. Она не вскочила, не бросилась за ним — только чуть нахмурилась, будто пыталась понять, откуда вдруг взялась эта неловкая спешка.
— Ладно, иди, подыши. — Сказала она тихо. — Я тебя дождусь, и пойдём вместе искать винодела.
Через какое-то время наверху хлопнула дверь погреба — тихо, без стука. Дверь щёлкнула язычком замка. Щелчок внутри — и погреб оказался закрыт. Сначала Ева ничего не поняла. Просто услышала этот короткий, сухой щелчок — и на секунду подумала, что это где-то в глубине погреба сдвинулась по трубе капля вина. Она встала и решила проверить, не послышалось ли ей. Дойдя до двери, Ева толкнула дверь, уперевшись плечом. Та даже не дрогнула, только отозвалась глухим, тяжёлым звуком, будто за ней стояла не улица, а сплошная каменная стена. Она дёрнула за ручку — туда-сюда, резко, настойчиво, — но язычок замка сидел плотно, по-хозяйски.
— Павел! У меня тут дверь закрылась! — крикнула она, и собственный голос прозвучал в погребе непривычно громко, будто испугался вместе с ней. Потом застучала кулачками — не сильно, но часто, как будто могла этой дробью пробиться сквозь дерево и камень. По спине пробежала струйка пота, хотя в погребе было прохладно. И тишина вдруг перестала быть уютной. Она стала тяжёлой, давящей — та самая тишина, которая, если прислушаться, не обнимает, а будто проверяет: «Ну что, тебе уже страшно?». Ева сделала шаг назад, будто хотела посмотреть на дверь со стороны, чтобы понять, как так вышло. И тут же одернула себя: «Не надо отступать. Это просто дверь. Её кто-то подпёр. Или сквозняк. Или… да какая разница. Сейчас Павел услышит, вернётся». Она вернулась назад и решила осмотреть помещение. Где-то здесь наверно бродит винодел или сомилье, дверь была не заперта, значит, тут точно есть люди! Пройдя пару шагов вглубь погреба, в ту сторону, где ряды бочек уходили в полумрак, будто растворялись в прохладной тени. Она вглядывалась в тёмные промежутки между ними, напряжённо ловя любой звук: шорох, скрип, хоть чьё-то ровное дыхание. "Ну где же вы, люди? — тихо, сквозь зубы, пробормотала она себе под нос. — Вы же тут были?".
Но погреб молчал. Мёртвым молчанием, от которого волосы встают дыбом, густым, в котором звуки исчезают, становятся тише и глубже — как шаги под водой. Где-то мягко перекатывалась по трубам вода, где-то чуть слышно оседало дерево. И этот привычный шум, который раньше казался таким уютным, сейчас будто нарочно заглушал любые другие звуки — ни голоса, ни шагов хозяина, ни даже лёгкого звяканья посуды.
Ева остановилась, обхватила себя руками за плечи — и тут же разозлилась на эту свою позу, на этот невольный жест испуга. «Хватит, — строго сказала она себе. — Ты не маленькая девочка, которая боится темноты. Ты взрослая женщина, которая просто попала в неловкую ситуацию. Дверь защёлкнулась. Это механика, не мистика». И тут, где-то совсем рядом, за соседней бочкой, послышался тихий, очень деловой звук — шорк-шорк. Ева замерла, сердце снова подскочило к горлу. «Мышь? Крыса?» — мелькнуло в голове, и она уже приготовилась отпрянуть. Но звук повторился. Из-за бочки неторопливо вышла кошка — старая, с проседью на морде, с одним чуть порванным ухом, как у бывалого уличного бойца. Она посмотрела на Еву жёлтыми, спокойными глазами, будто оценивала: «Ну и что ты тут шумишь?» — а потом неспешно подошла, потерлась боком о ногу и тихонько мурлыкнула. Ева присела на корточки, осторожно протянула руку — и кошка не отпрянула. Наоборот, чуть подтолкнула голову под ладонь, требуя, чтобы её погладили.
— Знаешь, я тут дверь толкнула, а она не открывается, — сказала она кошке, будто той было важно знать подробности. — И я сразу начала искать кого-то, кто откроет. А потом подумала: ну а если никого нет? И стало страшно.
Кошка подняла голову, посмотрела на неё своими мудрыми глазами, будто хотела сказать: «А тишина — это не страшно. Страшно — когда тебя предали и выкинули на помойку». И снова принялась за свою лапу. Ева осторожно погладила её между ушами, почувствовала, как под пальцами чуть вибрирует тихое мурчание — и это было такое живое, настоящее тепло.
— Так, если здесь никого нет, то придётся нам с тобой выбираться отсюда, напарник.
Кошка на секунду прервала своё вылизывание, покосилась на Еву — мол, «серьёзно, мы прямо сейчас на миссию?» — а потом снова принялась за лапу, будто говорила: «Ну ладно, миссия так миссия. Но сначала я закончу тут».
Ева обошла все углы и закоулки, держа кошку на руках. Та поначалу упиралась — мол, «ты же видела, я дело делаю», — но потом смирилась, устроилась поудобнее и даже начала тихонько мурчать, будто сообщала: «Ладно, раз уж несёшь — грей тогда». И, правда, с тёплым, живым комочком на руках было не так страшно: он дышал, шевелил ушами, иногда дёргал хвостом. Она заглядывала за каждую бочку, в каждый тёмный проём между рядами — и каждый раз, когда из темноты не выпрыгивало ничего пугающего, становилось чуть легче дышать.
