– Теперь все зависит от него самого. От того, сможет ли он жить с этой правдой, которую наконец признал. Не даст ли ей снова превратиться в тихую разъедающую обиду.
Мы вышли из операционной в пустой прохладный коридор. Было уже далеко за полдень. Я прислонилась к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости и эмоционального опустошения. Быть свидетелем такой глубокой личной боли другого человека, направлять ее, как инструмент – как же это выматывало душу.
Кайл стоял рядом, смотрел в пол, и его лицо в профиль было резким и уставшим.
– Вы справились блестяще, – сказал он наконец, не глядя на меня. – Особенно с улавливанием моментов признания. Это очень тонкая работа.
– Спасибо, – прошептала я. – Он назвал имя женщины. Кажется, это было самое тяжелое.
Кайл кивнул.
– Чаще всего так и бывает. Самые старые обиды оказываются самыми ядовитыми.
Он вздохнул и поднял на меня взгляд. В его глазах, помимо усталости, читалось что-то вроде уважения и тревоги.
– Вы сегодня были на высоте. Но я вижу, как это вас истощает. Завтра даю вам полный выходной. Никаких пациентов, никаких занятий. Только отдых.
Я хотела возразить, что могу работать, но слова застряли в горле. Доктор Дормер был прав. Я была на пределе.
– Хорошо, – согласилась я.
Мы пошли по коридору в сторону его кабинета, чтобы составить послеоперационные записи. Тишина между нами была уже не напряженной, а скорее умиротворяющей, общей усталостью после тяжелой, но выполненной работы.
И именно в этот момент, когда мы проходили мимо окна, выходящего на подъездную аллею, я увидела карету.
Не наемную, а частную, темно-синюю, с гербом на дверце, который я не сразу разглядела. Но стиль, выверенная элегантность – эта карета могла принадлежать только МакАлистеру.
Она стояла в отдалении, под скелетом голого вяза, как будто ждала. Никто не выходил из нее, никто не садился. Карета просто ждала.
Ледяной ком сжался у меня под сердцем. Я остановилась, уставившись на нее.
Кайл, заметив мою реакцию, проследовал за моим взглядом, и его лицо мгновенно стало каменным.
– Так, – произнес он тихо. – Кажется, неделя ожидания закончилась.
Мы стояли у окна и смотрели на темный силуэт кареты, безмолвный и угрожающий, в сером свете угрюмого дня.
Нужен был план. Надо было понять, что же делать дальше.
Глава 15
Карета МакАлистера простояла под вязом ровно час, а затем так же бесшумно укатила прочь. Это было как послание, четкое и недвусмысленное: “Мы помним о вас, присматриваем за вами и никуда не спешим”.
Эта демонстрация силы и холодное терпение были страшнее любой открытой угрозы. После этого даже казавшиеся прочными стены больницы начали казаться иллюзорными, словно сделанными из дымчатого стекла, за которым маячат неясные тени.
Кайл впал в еще более глубокую молчаливую сосредоточенность. Он усилил меры безопасности: в коридорах появились дополнительные медбратья с бесстрастными лицами и слишком внимательными глазами, а в мою комнату принесли маленький, но мощный артефакт-сигнализацию, который следовало активировать при малейшей опасности. И никаких прогулок, даже по коридорам в одиночестве.
Я пыталась погрузиться в учебу, заполнять свою черную книгу детальными записями о Проржавце и операции с мистером Торном, который, к счастью, шел на поправку. Его кости теперь напоминали старинную вазу, искусно склеенную золотом. Но мысли постоянно возвращались к темно-синему силуэту кареты за окном.
Что они замышляли? Чего ждали?
Ответ пришел не от МакАлистера, а в лице нового пациента, чья болезнь оказалась столь же странной и зловещей, как и эта атмосфера выжидания.
Его привезли ближе к вечеру. Молодого человека звали Эдриан Вейн и было ему не более двадцати пяти. Его сопровождали не родственники, а двое суровых мужчин в простой, но добротной одежде – похоже, коллеги или друзья. Сам Эдриан производил впечатление абсолютно разбитого человека. Он сидел, сгорбившись, зажимая свою левую руку правой, будто пытаясь удержать дикого зверя. Рука была замотана в толстые бинты, но даже сквозь них было видно, как она время от времени дергается, пальцы непроизвольно сжимаются в кулак или вытягиваются, царапая материал бинта.
– У него рука будто бы сама по себе живет, доктор, – один из друзей, представившийся Томасом, говорил тихо, с опаской поглядывая на руку Эдриана. – Сначала думали, нервы. А потом стали случаться разные вещи. Нехорошие.
– Какие вещи? – спросил Кайл, осматривая бинты.
– Она… ну, в общем, бьет. Сама. Его лупит или тех, кто рядом. Один раз чуть не выбросила из окна чашку, когда он просто хотел попить. И в зеркале… – Томас понизил голос до шепота, – в зеркале бедолага Эд ее видит другой. Чужой, с длинными ногтями, синей… или покрытой какими-то знаками. Страх Господний!
Эдриан не произнес ни слова. Он лишь поднял на Кайла глаза, полные такого немого ужаса и стыда, что у меня сжалось сердце. В его взгляде читалось отчаяние человека, который боится не столько боли, сколько самого себя.
– Размотайте, – приказал Кайл.
Друзья осторожно принялись снимать бинты. Когда последний слой упал, я едва сдержала вскрик. Рука была физически нормальной – ни ран, ни опухоли. Но она жила своей собственной, ужасной жизнью. Пальцы медленно, против воли Эдриана, извивались, скребя ногтями по ладони. Потом рука резко дернулась и ударила кулаком по его бедру. Эдриан застонал, но не от боли – от унижения. От того, что не владел частью своего тела.
– Довольно, – сказал Кайл. Он взял руку Эдриана – та на мгновение замерла в его крепкой хватке, потом снова попыталась вырваться. – Мистер Вейн, мне нужно поговорить с вами наедине.
Когда друзья вышли, Кайл усадил Эдриана в кресло и сел напротив. Я осталась в стороне, стараясь быть невидимой.
– Эдриан, – голос Кайла звучал неожиданно мягко, без обычной клинической сухости. – Рука не ваша. Вернее, она ваша, но ей управляет не вы. Это демон, которого мы называем Отраженцем. Бесплотная сущность, которая захватывает контроль над конечностью. Чаще всего это случается после какого-то события, за которое человек испытывает глубокий и невыносимый стыд. Часто это связано с насилием, совершенным или пережитым. Рука становится олицетворением той части вас, которую вы от себя отвергли. Той, что способна на этот поступок.
Эдриан закрыл глаза. По его щекам медленно покатились слезы.
– Я не хотел, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала. – Она кричала… она сказала, что уйдет. Я… я
