лавке у печи и шумно сопел, стягивая сапоги.
— Ну что, — бросил он, не глядя на нас, — обедать будем. Аксинья, накрывай.
Аксинья поспешно прошла на кухню, взяла ухват, подцепила чугунок из печи и, подавая знак Марье, сказала вполголоса:
— Ну, чего стоишь, голубушка, помогай.
Обе засуетились: Марья принесла принесла крынку со сметаной из подпола, а Аксинья начала разливать щи по мискам.
Я было шагнула, чтобы помочь, но она шикнула, не оборачиваясь:
— Ступайте, Катерина Ивановна, умойтесь, с дороги ведь. Поди устали. Мы сами тут управимся.
Я успела только умыться и снять платок, душегрейку да сапоги. Когда вернулась, стол уже был накрыт: на нём стояла миска с густыми щами, глиняная крынка со сметаной, тарелка румяных пирожков с луком и капустой, да подовый хлеб — свежий, ещё тёплый, с румяной корочкой.
Аксинья ещё с вечера поставила тесто на ржаной закваске: кадка стояла у печи, прикрытая холстиной. Утром она протопила печь. Когда угли прогорели и жар стал ровным, а стенки излучали мягкое, устойчивое тепло, она выгребла угли и посадила три каравая «на под» — на горячее дно печи, посыпанное мукой. Пока семья собиралась к службе, заслонку прикрыли, и хлеб «доходил» на остаточном жару, благоухая свежей коркой к нашему возвращению.
Все расселись за столом в столовой. Степан, сидящий во главе, перекрестился и тихо сказал:
— Благослови, Господи.
Потом он шумно хлебнул щей. Домашние последовали его примеру. За столом стояла тишина — слышалось лишь глухое постукивание ложек. Иван, хмурый, сидел рядом с мальчиками. Непривычно серьёзные, они сосредоточенно ели. Марья сидела бледная, потупив взор, ела без охоты. Аксинья присела сбоку, на краешке скамьи, ела мало, больше суетилась…
Через несколько минут Степан вытер усы ладонью и громко сказал, не глядя ни на кого:
— Вот, дети, нынче Господь послал радость в наш дом. — Голос его звучал нарочито торжественно. — Марьюшку-то нашу в добрый дом сватают. Не каждая девка в такую пору судьбу свою обретает!
Мальчики замерли с ложками в руках, переглянулись и снова принялись есть — медленно, стараясь не смотреть ни на кого. Иван нахмурился ещё сильнее, но промолчал.
Марья не подняла глаз. Только ложка дрогнула в её пальцах и неловко стукнула о край миски.
Я сжала губы, чтобы не выдать себя. Уж очень хотелось ответить, но я заставила себя молчать — хотя бы до тех пор, пока не станет ясно, к чему он клонит. Я старалась держаться спокойно. Пусть выговорится, скажет всё, что у него на уме. Чем больше слов — тем выше шанс, что сболтнёт лишнее.
— Купец Горшков — купец уважаемый, — продолжал Степан, обводя взглядом сыновей. — Бондарню держит лучшую в Замоскворечье. О бочках его по всей округе слава идёт — крепкие, не рассыхаются. С таким породнишься — и делу польза, и семье честь. Будет сестрица ваша там хозяйкой настоящей. Всё чин по чину.
Степан всё говорил — размеренно, важно, будто уговаривал сам себя, что поступает правильно. Но главное я уже услышала.
Бондарня… векселя… Теперь я почти не сомневалась: Степан должен мастерам не абы из какой артели, а из той самой, пресловутой бондарни купца Горшкова. Иван взглянул на меня — коротко, с мрачным пониманием. Умный парень, видимо к тем же выводам пришёл что и я, хоть я и не сказала ни слова.
Я вспомнила, что, когда мы с Иваном разбирали хозяйские книги, бочки выходили самой дорогой статьёй расхода — без них пивоварне никуда.
Иван объяснил, что каждую весну приходится заказывать новые: для пива, для солода, для воды, для промывки. А ещё кадки, ушаты, запарники, клёпки на починку. Всё — из добротного дуба, с железными обручами, да сушёное, вылежанное дерево, которое стоило втрое дороже сырого.
Львиная доля выручки уходила на тару.
И тут где-то внутри мелькнула нелепая, но соблазнительная мысль: а что, если построить фабрику по массовому выдуву стекла и делать пиво в бутылках? Да хоть простейшие закупорочные машины — и сразу удешевление, удобство, новая прибыльная отрасль…
Ведь стекло здесь уже есть — в окнах стоят мутноватые, неровные, но всё же стёкла. Значит, производство существует, люди умеют плавить, формовать, отливать. Осталось только поставить дело на поток.
Я вспомнила, как когда-то в школе нас возили на экскурсию в стекольный цех. Там мастер брал длинную трубку, разогревал комок, опускал его в железную форму и выдувал пузырь — готовый стакан или ваза. Я тогда смотрела, как из пламенного шара рождается форма… И теперь я задумалась: по тому же принципу можно делать и стеклянные бутылки. Надо только заказать кузнецу форму, чтобы они выходили одинаковыми, да стекло выдувать толстостенное, чтобы не лопалось.
Мысль мелькнула, но я тут же отбросила её. Какие уж тут новые «производства», когда денег нет даже на расплату по старым векселям? Да и пивоварня мне, если честно, вместе с мужниным пьянством поперёк горла стояла. Хотелось не развивать её, а избавиться.
Отец семейства всё ещё вещал — неторопливо, с расстановкой, его слушали молча, не перебивая.
Трапеза близилась к концу. Оловянные ложки скребли по донышкам, тихо постукивая. Я уже почти не слушала мужа, обдумывая предстоящий разговор с отцом. И вдруг едва уловимый вздох заставил меня повернуть голову — в тарелку Марьюшки на поверхность щей падали круглые прозрачные капли, расплываясь тонкими кругами: одна, другая, третья… Сердце зашлось.
— Марья, — позвала я тихо, но она не отозвалась. Только плечи мелко задрожали.
Я протянула руку, взяла её за подбородок и приподняла лицо. Щёки мокрые, ресницы слиплись от слёз. Раздался судорожный всхлип.
Вся семья замерла: ни стука ложек, ни вздоха. Даже Степан осёкся на полуслове и замолчал.
Я обняла девочку, прижимая к себе.
— Тсс, родная… — шепнула и, не глядя на мужа, коротко велела: — Аксинья, уведи детей.
Та, опомнившись, торопливо поднялась. Отодвигаемая скамейка заскрипела по половицам. Она поспешно обошла стол, подхватила растерянного Ивана за локоть, другой рукой подталкивая мальчишек на выход.
— Ну, ступайте, голубчики, — шептала, — нечего тут глазеть. Вон, идите-ка вы на кухню.
Тимофей оглянулся было на сестру, но, встретив мой взгляд, опустил глаза и пошёл следом.
Когда за ними закрылась дверь, я снова повернулась к Марье, взяла её лицо ладонями, вытирая слёзы.
— Скажи мне прямо, Марьюшка, замуж хочешь?
Марья вспыхнула, торопливо опустила глаза и едва заметно покачала головой.
— Люб он тебе? — спросила я мягко.
Ещё одно отрицательное
