полотно. В ее тонких руках был зажат массивный том в кожаном переплете, который она теперь держала на манер воина, словно щит.
Новый, леденящий душу ужас пронзил меня острее прежнего.
«Боже правый, она что, убила его?» — пронеслось в голове бегущей строкой. Сердце заколотилось в грудной клетке с такой силой, что захватило дух. Ноги подкосились, и я, не в силах стоять, присела на корточки рядом с его безжизненным телом.
Дрожащей, почти не слушающейся рукой я дотронулась до мужской шеи, ища пульс. Кожа была теплой и влажной, и под подушечками пальцев я нащупала его — ровный, чуть замедленный, но отчетливый ритм жизни.
Жив.
Слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы всепоглощающего облегчения. Долгий, прерывистый выдох, которого я сама не замечала, вырвался из моей груди.
— Спасибо, — прошептала я, поднимаясь и смахивая с лица мокрые следы слез ладонью. Голос мой был хриплым и сорванным. — Спасибо, Лина.
Девушка, как всегда, не произнесла ни слова. Лишь ее обычная, немного отрешенная улыбка тронула бледные губы. В ее глазах я увидела не спокойствие, а ту же тревогу, что бушевала во мне. Она бережно, с почтительным пиететом, вернула тяжелый том на полку.
— Вот и что с ним теперь делать? — развела я руками, с ужасом глядя на бесчувственное тело, которое из угрозы превратилось в огромную, неудобную проблему.
Лина достала из кармана платья свой потрепанный блокнот, быстро набросала несколько строк и протянула мне. Буквы казались резкими и уверенными: «На диван. К утру он, скорее всего, ничего не вспомнит».
— Надеюсь, — скептически и с новой долей страха выдохнула я, с ужасом представляя, как завтра придется сидеть с ним за одним столом, встречать его нахальный насмешливый взгляд и делать вид, что в этой библиотеке не случилось ничего важного.
Лина, словно прочитав мои самые потаенные страхи, снова взяла блокнот. Ее карандаш заскользил по бумаге увереннее, тверже, почти с гневом: «Расскажи обо всем Максу, если не хочешь, чтобы это повторилось. Он тебя защитит».
— А если Макс не поверит? — голос дрогнул, предательски выдав всю мою неуверенность и страх. — Это же его брат, он в нем души не чает. А я здесь чужачка из мира людей. Чего стоит мое слово против его? Меня и слушать никто не станет.
Лина тяжело вздохнула, бросив многозначительный, полный такого скрытого смысла взгляд на распростертого Савелия, что по моей спине пробежали мурашки. Затем она с силой, вдавливая стержень в бумагу, вывела всего одно слово: «Станет». И, подумав, добавила ниже, уже мягче: «А если нет, я все видела и готова подтвердить».
Благодарность снова накатила волной — теплой, спасительной, вымывающей часть того леденящего страха, что сковал мою душу. Не думая, не сдерживаясь, я шагнула к ней и обняла. Лина замерла, ее худенькое тело на мгновение окаменело от неожиданности, она словно превратилась в статую, не знающую, как реагировать на такую простую человеческую ласку. Но потом, после короткой, тягучей паузы, ее руки медленно, неуверенно поднялись и легли на мою спину.
Это были робкие, неловкие, но самые искренние в мире объятия. Ее пальцы легонько сжали ткань моего платья. В гробовой тишине библиотеки, под мерное, тяжелое дыхание спящего Савы, мы стояли будто две одинокие души, нашедшие друг в друге тихую гавань в самый темный и бурный час. И в этом молчаливом действии было больше понимания и поддержки, чем в тысяче громких слов.
ГЛАВА 16 По правилам стаи
Юля
Еще до рассвета я проснулась от навязчивого чувства тревоги, сжавшего горло. За окнами особняка царила предрассветная синева, а воздух был пронизан прохладой и тишиной, такой хрупкой, что казалось — одно неловкое движение, и она разлетится на тысячи осколков.
Я быстро умылась, ледяная вода обожгла кожу, но не смогла смыть нервную дрожь. Полотенце скользнуло по лицу, оставляя на щеках влажные следы, будто невидимые слезы. Мне нужно было увидеть Макса — сейчас, немедленно, пока утро не раскололось на части и Савелий не успел вложить в его уши свои ядовитые слова.
Коридоры особняка тонули в полумраке, лишь кое-где золотистые полоски рассвета пробивались сквозь тяжелые шторы. Я шла быстро, почти бежала, но шаги мои были беззвучны. После случившегося в библиотеке, я все больше понимала Лину, которая в этом доме с его древними законами научилась быть тенью.
И вот я перед его дверью.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всему коридору. Ладонь замерла в сантиметре от дерева, но я никак не решалась постучать, внезапно осознав всю тяжесть этого жеста. Войти в комнату Макса — значило переступить невидимую черту. Это было его пространство, его убежище, где стены помнили его дыхание, а воздух был пропитан его запахом — утренней росой, лесной хвоей, кожей и чем-то неуловимо диким.
«А если он только из душа?»
Мысль пронеслась, как огненная стрела, и я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Я представила его — мокрые волосы, капли, стекающие по рельефному торсу, полотенце, небрежно накинутое на бедра... Губы сами собой приоткрылись, дыхание участилось.
Боже, что со мной?
Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не время для этого. Я пришла не за тем, чтобы разглядывать его безупречное тело, и не для того, чтобы оказаться в его постели. Я пришла за правдой.
Но что, если он уже выслушал Савелия? Что, если он уже выбрал сторону?
Кровь в жилах похолодела. Нет, Макс всегда был справедлив. Он ненавидел ложь. Но Савелий — его кровь, его семья. А я... кто я для него?
Голова шумела, но я набрала воздух в грудь и постучала — сначала робко, потом тверже.
Остальное зависело от него.
Открой. Услышь меня. Поверь мне...
Тишина за дверью была оглушающей. Я прижала ладонь к холодному дереву, будто пытаясь ощутить сквозь него хоть какой-то признак жизни.
Может, он просто спит?
В голове тут же всплыл образ: Макс, раскинувшийся на простынях, сонно прикрытые веки, расслабленные губы… Но нет. Если бы он был здесь, он бы уже откликнулся: у оборотней слишком чувствительный слух.
Я постучала снова — настойчивее, отчаяннее.
Максим, ну где же ты?
Коридор оставался пустым, лишь слабый свет зари полз по стенам, отбрасывая длинные тени.
— Зря стараешься, — раздался сзади хрипловатый голос.
Я вздрогнула и резко обернулась. В полумраке стоял Тимур — бледный, уставший, в помятой рубашке. Он был в той же одежде, что и вчера, когда я встретила его на выходе из дома.
— Макс
