грязь.
Тишина.
Потом Жеро медленно сказал:
— Если вы сейчас скажете, что всё это ради денег, я вам поверю.
— Это ради того, чтобы вы не работали, как проклятые, и всё равно теряли.
Он усмехнулся.
— Вот это звучит честно.
Мартен кивнул.
— Давай попробуем.
— Что?
— Её способ.
Жеро посмотрел на него, потом на Анну.
— Если получится, я вам сам новую подушку сделаю.
— Лучше сделай полки, — ответила она. — Подушки у меня уже есть.
Он рассмеялся.
К обеду в мастерской стало иначе.
Не идеально.
Но уже иначе.
Появились две жерди выше — для сушки. Кожа больше не лежала у земли. Один из коробов разобрали и использовали под инструменты. Мартен прибил крючья. Жеро ворчал, но делал.
Анна не командовала.
Она направляла.
И это работало.
Когда она вернулась в дом, солнце уже клонилось.
Горница была залита мягким светом. На столе стояли миски. В воздухе пахло похлёбкой и хлебом.
Матильда сидела на лавке.
В платке.
С куклой.
И смотрела.
Не испуганно.
Ждала.
— Ну? — спросила Анна.
— Я не кашляла долго.
— Это подвиг.
— Я старалась.
— Это тоже видно.
Матильда улыбнулась.
И эта улыбка была уже детской.
Настоящей.
Анна села рядом.
— Завтра выйдешь на воздух.
Глаза девочки расширились.
— Правда?
— Если не испортишь всё сегодня.
— Я не испорчу.
— Тогда договорились.
Вечером разговор зашёл сам.
Жеро, как всегда, начал.
— Если господин Рено увидит это, — сказал он, кивая в сторону двора, — он подумает, что мы тут сами работать научились.
— Он подумает, что вы ленились раньше, — отозвалась Анна.
— Мы не ленились!
— Вы просто привыкли.
Мартен добавил:
— Он заметит.
Анна подняла взгляд.
— Что?
— Всё.
Пауза.
— Он всегда замечает.
Алис тихо сказала:
— Он строгий.
Жеро кивнул.
— Но справедливый.
Анна чуть усмехнулась.
— Я это уже слышала.
Мартен посмотрел на неё.
— И это правда.
— Он приедет скоро? — спросила Анна.
— Может, через неделю. Может, позже, — ответил он. — Дороги сейчас плохие.
Анна кивнула.
И вдруг поймала себя на том, что ждёт.
Не из страха.
Из интереса.
Как смотрят на сильного противника перед встречей.
И от этой мысли в груди стало чуть горячее.
Не тревожно.
Живо.
Ночью она стояла у окна.
Дом дышал тишиной. Где-то тихо переступало животное. Ветер трогал крышу. Вдали темнели горы.
За спиной — тепло.
В доме — люди.
В маленькой комнате — ребёнок, который больше не боится её.
Во дворе — работа, которая начала меняться.
И где-то далеко — мужчина, который ещё не знает, какой дом его ждёт.
Анна провела ладонью по раме.
И тихо, почти беззвучно, сказала:
— Ну что… посмотрим, кто кого.
И впервые за всё время улыбнулась не дому.
Будущему.
Ночью ей снилась кожа.
Не река. Не телега. Не белое лицо матери и не тяжёлый взгляд отца. Не даже Рено, которого в доме сейчас не было, но о котором всё чаще говорили так, будто он мог войти в любую минуту просто потому, что слишком уж явно здесь всё держалось на памяти о нём.
Ей снилась кожа.
Тёплая под ладонью, мягкая, будто живая. Запах воска, ровный свет, ножницы, тёмный стол, её собственные руки — быстрые, уверенные, уже знающие, где натянуть, где отпустить, где сгладить шов, где сделать вещь не просто крепкой, а красивой. Во сне это было так ясно, что Анна даже чувствовала кончиками пальцев край перчатки, плотную линию сгиба, упругость хорошо выделанного куска. И там же, совсем рядом, звучал голос. Мужской. Тёплый, спокойный, чуть насмешливый.
«Ань, ты это руками понимаешь лучше, чем я головой».
Она во сне усмехнулась, не видя лица.
А потом проснулась.
Комната была тёмная, маленькое оконце только-только серело, а в доме стояла тишина того особенного предутреннего часа, когда даже сквозняк движется осторожнее. Подушка пахла можжевельником и немного ею самой. От одеяла шёл сухой шерстяной запах. Под кроватью доска не давала холодному полу так яростно тянуть сыростью.
Анна открыла глаза, полежала немного, глядя на мутную серость потолка, и сердце у неё билось быстрее обычного.
Не от страха.
От досады.
Потому что сон был слишком ясен. Потому что руки и впрямь знали. А голова — нет. Будто кто-то нарочно дразнил её кусками собственной жизни, не давая сложить целое.
— Да чтоб тебя, — пробормотала она в подушку. — Либо вспоминайся нормально, либо не мучай.
Сказала — и невольно хмыкнула. Вот уж поистине королевская беседа: взрослая женщина ругается шёпотом на собственную память в доме XII века.
Но раздражение не ушло. Оно пошло с ней дальше — в холодную воду для умывания, в тугую косу, в завязанный платок, в первые шаги по горнице, где ещё только разгорался очаг.
Алис уже была на ногах. Она стояла у стола, кутаясь в шерстяную накидку поверх рубахи, и крошила в котёл сушёные коренья.
— Вы рано, — сказала она, услышав шаги.
— Я и сама это заметила.
