опасное.
Потому что именно на таких моментах женщине проще всего начать путать позднее прозрение с искуплением.
Я не собиралась.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда говорим прямо. Меня, скорее всего, не просто глушили настоями. Кто-то в доме давно понял или подозревал, что мой дар — не пустая легенда. И этот кто-то последовательно делал все, чтобы я считалась слабой, неуравновешенной и безопасной.
— Да.
— И сегодня этот кто-то решил перейти к новой стадии — подложить мне предмет из закрытой зоны.
— Да.
— И вы подозреваете свою мать?
Он замолчал.
Надолго.
Вот он — настоящий вопрос. Не лекарь. Не слуги. Не тени в коридорах.
Мать.
Женщина, которую он всю жизнь видел вторым столпом дома.
Я наблюдала за ним внимательно.
Он не вспыхнул. Не оборвал. Не сказал: “Вы забываетесь”. Не потребовал уважения к имени леди Эстель.
Просто очень долго не отвечал.
— Я подозреваю, — сказал он наконец, — что моя мать знала больше, чем должна была знать. И слишком часто оказывалась в центре решений, касавшихся вас.
Честно.
Но все еще осторожно.
Не предательство матери.
Не защита меня.
Пока только трещина.
— А лекарь? — спросила я.
— Его я допрошу лично.
— Он успеет подготовиться.
— Уже нет.
Я посмотрела на него внимательнее.
— Почему?
— Потому что с того момента, как Таллен унес шкатулку, все, кто связан с закрытыми зонами дома, не выйдут отсюда без моего ведома.
Я медленно отставила стакан.
Вот оно.
Хозяин дома действительно начал двигаться.
Поздно?
Да.
Недостаточно?
Пока — да.
Но уже не вслепую.
Старые следы
— Мне нужны бумаги, — сказала я.
— Какие?
— Все, что касается моего лечения. Настои, назначения, визиты лекаря, записи о приступах, любые распоряжения по моим покоям за последний год.
Арден чуть нахмурился.
— Вы думаете, все это велось так аккуратно?
— В таких домах всегда ведут все аккуратно. Особенно когда хотят потом красиво объяснить, почему женщина “сама была нестабильна”.
Он едва заметно дернул углом рта. Не улыбка. Скорее мрачное признание, что я снова попала в точку.
— Хорошо. Вы получите копии.
— Не копии, — сказала я. — Оригиналы.
— Почему?
— Потому что я уже начинаю подозревать, что в этом доме исправляют не только поведение женщин.
Он посмотрел на меня очень долго.
Потом медленно кивнул.
— Оригиналы.
— И еще одно, — добавила я. — Мне нужны списки всех, кто имел доступ к северной галерее и закрытой части архива.
— Это уже сложнее.
— Прекрасно. Значит, это действительно важно.
— Эвелина.
— Что?
— Вы хотите слишком много сразу.
Я выпрямилась в кресле.
— Нет. Я хочу наконец хотя бы часть того, что мне было положено знать с самого начала.
Он ничего не ответил.
Только отвернулся и подошел к камину.
Я наблюдала за ним молча.
Арден двигался сдержанно, как всегда. Но теперь, когда я знала чуть больше, мне стало легче видеть другое: в нем не было привычки к хаосу. Он не просто любил контроль — он строил себя на нем. И потому происходящее било по нему почти физически. Дом, который должен был слушаться, оказался полон слепых зон. Жена, которую он считал слабой и предсказуемой, оказалась центром заговора. Мать, которой он, вероятно, доверял слишком многое, теперь стояла в списке подозреваемых.
Он не мог этого не чувствовать.
И именно поэтому был так опасен сейчас.
Не для меня — пока нет.
Для всех, кто окажется первым под рукой.
Письма и ложь
— Есть еще кое-что, — сказала я.
Он обернулся.
— Что?
Я подошла к столу, открыла записную книжку Эвелины, достала неотправленное письмо и положила перед ним.
— Прочтите.
Он взял лист. Пробежал глазами. Потом еще раз. Медленнее.
На фразе “Если мне не кажется — значит, меня гасят” его лицо не изменилось. Но я уже достаточно присмотрелась к нему, чтобы заметить, как на скулах напряглись мышцы.
— Где вы это нашли?
— В запертом ящике, который, по счастью, в этот раз не успели очистить.
Он поднял на меня взгляд.
— Это меняет многое.
— Нет, — ответила я. — Это просто подтверждает то, что было и раньше. Меняет многое только для вас.
Он сложил письмо очень аккуратно.
Слишком аккуратно.
— Почему вы не показали это раньше?
Я даже рассмеялась.
— Серьезно? Вы хотите спросить женщину, которую годами убеждали, что у нее слабые нервы, почему она не прибежала с обрывками своих подозрений к мужу, который даже за обедом смотрел сквозь нее?
Он выдержал удар.
Но снова промолчал.
Хорошо.
Пусть молчит.
Иногда это полезнее оправданий.
— Я не показывала ничего раньше, — сказала уже тише, — потому что Эвелина слишком долго боялась оказаться смешной. Больной. Неудобной. Или просто никому не нужной со своими страхами. А я очнулась в ее теле всего несколько дней назад, и у меня, знаете ли, была чуть более насыщенная программа, чем немедленно разбираться, насколько запущен ваш дом.
На последних словах я осеклась.
Слишком прямо.
Слишком близко к истине.
Арден замер.
— Очнулась? — переспросил он.
Черт.
Я медленно вдохнула.
— После обморока. Так говорят. Не цепляйтесь к словам.
Он еще секунду смотрел на меня, будто пытаясь понять, что именно услышал и почему это прозвучало странно. Но потом все же отпустил.
Пока.
— Хорошо, — сказал он.
— Очень на это надеюсь.
Составить узор
Следующий час мы не спорили.
Почти.
Мы раскладывали факты.
Как люди, которым очень не хочется признавать, что они теперь вынуждены работать вместе.
Шаг за шагом узор становился четче.
Осень — попытка вскрытия хранилища.
После этого — перевозка части артефактов ближе к северной галерее.
Параллельно — ограничения на
