пассажирку? Устраивать над ней суд чести здесь? Её слово против нашего? Она — фея с неконтактной, не вступившей в альянс планеты. У неё нет гражданства, нет статуса, нет прав в глазах Флота. Если мы заявим о её существовании и о её действиях, Флот не станет её судить. Его заинтересует только один вопрос: как ей удалось так тонко манипулировать двумя капитанами? И её, как «уникальный экземпляр психического манипулятора», тоже отправят в лабораторию. Только уже официально. И, возможно, с менее гуманными условиями. Это не жестокость, брат. Это… воздаяние. И, что важнее, — безупречно практичное решение нашей тактической проблемы.
Я молчал, глядя на схему камеры, где томилась Хлоя. Он был прав. Каждое его слово било точно в цель. Это был единственный выход, который решал все проблемы сразу. Но от этого осознания во рту не становилось меньше горечи. Это был выбор между двумя злами, и я должен был выбрать меньшее. Для Хлои. Для Мэтта.
— У меня получилось, — вдруг объявил Лэрман. Его голос, обычно такой ровный, сейчас прозвучал с оттенком редкого, профессионального удовлетворения. — Не целиком. Данные сильно фрагментированы, часть секторов безвозвратно повреждена. Но я восстановил несколько последовательных блоков. Смотрите.
Он нажал клавишу. Центральный экран тактического дисплея потемнел, а затем на нём замерцало, выплывая из цифрового небытия, искажённое, полное шумов и артефактов видео. Временная метка в углу: 03:47, корабельное время.
На записи: коридор «Шмеля», вид сверху. В кадр входит Мэтт. Но это был не Мэтт. Его походка была резкой, угловатой, лишённой привычной хищной грации. Он шёл, будто его дёргали за невидимые ниточки. Рядом с ним, вплотную, держа его выше локтя, шла Инга. На её лице не было ни слащавой улыбки, ни притворного испуга. Было холодное, сосредоточенное, почти хирургическое выражение полного контроля. Её губы двигались, она что-то говорила ему на ухо. Звука не было. Мэтт монотонно кивал, его глаза, пойманные камерой, были остекленевшими, пустыми, как у рыбы на льду.
Кадр сменился. Теперь это грузовой отсек, снято сбоку. Мэтт, всё с той же механической походкой, вёл за собой Хлою. Она шла, опустив голову, её крылья были беспомощно сложены и перетянуты светящейся лентой. Она не сопротивлялась. А Инга шла следом, как тень. В её руке, быстрой и точной, блеснул шприц с мутной, желтоватой жидкостью. Без лишних движений, с чисто медицинской беспристрастностью, она ввела иглу Хлое в шею, чуть ниже линии волос. Та даже не вздрогнула, только её веки на мгновение сомкнулись.
Третий фрагмент. Мостик. Мэтт сидит в кресле пилота, его руки лежат на подлокотниках. А Инга стоит за ним, её руки лежат на его плечах, пальцы глубоко впиваются в мышцы. И он, не меняя выражения каменного лица, отдаёт голосовые команды: «„Шмель“, установить курс на координаты… Передать сигнал готовности…». Она управляла им. Не просто обманывала, а напрямую, физически дирижировала его волей, используя его тело, как интерфейс.
Я смотрел, и мир вокруг потерял цвет и звук. Всё, что оставалось, — это леденящий холод, медленно заползающий под кожу, в самое нутро. Он не был соучастником. Он был орудием. Живым, дышащим, страдающим орудием в её руках. Вся моя ярость к нему, все горькие вопросы — они рассыпались в прах, оставив после себя лишь всепоглощающий ужас и жгучую, тошную вину за тот удар, который я нанёс ему в камере, когда он был всего лишь беспомощной марионеткой.
— Удачно ты её закрыл в капсуле, — сухо, без эмоций, прокомментировал Лэрман, глядя на застывшее изображение Инги на экране. — Очень удачно. Она больше не представляет немедленной угрозы.
— Да уж, — согласился я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленных чувств. Я не мог отвести взгляд от пустых глаз Мэтта на записи.
— Ну что? — Лэрман развернул кресло к нам полностью. На его обычно бесстрастном лице появилась лёгкая, едва уловимая тень улыбки — не радостной, а скорее, хитрой, удовлетворённой сложностью решённой задачи. — Нашли варианты, как проникнуть в эту цитадель и что делать с нашей дилеммой замены?
Коин указал на эльфа большим пальцем, его взгляд был полон скрытой гордости.
— Он у нас не просто технарь, — пояснил он мне, опуская, как всегда, лишние детали. — Если он говорит, что может что-то взломать, значит, может. Иди, Алик, подключайся. Теперь нужны детали. Как тихо и незаметно извлечь нашу фею-паучиху из её стального кокона на «Шмеле». Как доставить её через полстанции в сектор «Гамма». Как подменить её на Хлою, не спровоцировав все датчики разом. Это должна быть работа ювелира. И нам нужен каждый мозг.
Мы втроем снова погрузились в схемы. Лэрман, оказалось, уже нашёл в протоколе «Красный» аварийную сервисную лазейку — черный ход, оставленную на случай, если капитан заблокирует сам себя по ошибке. Он взялся за дистанционное управление системой капсулы. Коин, с его опытом десятков рискованных вылазок, продумывал маршрут: вентиляционные шахты, служебные тоннели, графики смен охраны, которую можно было бы ненадолго отвлечь «неполадками» в другом секторе.
Я рассчитывал время, необходимое снаряжение — седативы, средства маскировки биосигнатуры, транспорт. План обрастал деталями, превращаясь из безумной авантюры в сложную, смертельно опасную, но выполнимую операцию. Риск оставался колоссальным, но теперь был шанс.
И в этот момент к нам подошла Звёздная.
— Мэтт, — сказала она тихо, но так, чтобы было слышно каждое слово в напряжённой тишине мостика. — Он… очнулся. Не полностью, не всё ещё ясно. Но… он пытается говорить. Слова пока с трудом, но… он пытается.
Всё остальное — схемы, планы, расчёты — мгновенно потеряло всякую важность. Мы с Коин обменялись одним взглядом — быстрым, полным немого вопроса и надежды, — и, не сговариваясь, бросились к Мэтту. Лэрман лишь молча кивнул, его пальцы уже снова летали по клавиатуре, доделывая свою часть работы.
В небольшой каюте для гостей, куда перенесли Мэтта, воздух был густым от запаха эльфийских трав — горького, чистого, как горный ветер, — и слабого озонового шлейфа от работавшей рядом аппаратуры. Он лежал на узкой койке, покрытый лёгким одеялом. Его глаза были открыты. И в них больше не было ни пустоты, ни стеклянного тумана. В них бушевала живая, мучительная буря. Боль физического и духовного пробуждения. Ужас от осознания того, что он натворил, пусть и не по своей воле. Растерянность. Глубокий, всепоглощающий стыд. Он смотрел в потолок, его губы беззвучно шевелились, будто он повторял про себя одно и то же слово, одно и то же имя.
