хватало сейчас Еве. Она, казалось, умела любую, даже самую унылую ситуацию превратить в сцену из захватывающей пьесы. Эсмиральда ловко перетянула внимание на себя, сыпав шутками и короткими, яркими историями так, что хмурый терминал вдруг перестал давить на плечи.
— А теперь, — объявила она, подхватывая чемодан с такой лёгкостью, словно он был пустым, — мы все дружно идём пить самый отвратительный аэропортовский кофе, потому что даже плохой кофе в хорошей компании становится почти шедевром.
Ева взяла переноску с Муськой и наконец, выдохнула, впервые за долгое время ощущая, что может просто опереться на кого-то и не держать всё в себе. Рядом с Эсмиральдой это было легко: её страстная, увлекающая натура будто заряжала силой просто самим фактом своего существования.
Горький кофе было решено взять с собой. Машина Эсмиральды — вишнёвый кабриолет с потёртым, но бодрым мотором, — вырвалась из суматохи приаэропортовой зоны, и тут же ветер ворвался в салон, взъерошил волосы, заставил Еву зажмуриться и невольно рассмеяться. Она не ездила с открытым верхом, наверное, целую вечность, и сейчас это ощущение — будто мир разом стал больше, просторнее, — показалось до странного целительным. Эсмиральда сидела за рулём с той самой царственной осанкой, которую когда-то отрабатывала на сцене: спина прямая, подбородок чуть вскинут, а руки на руле двигались с той безупречной лёгкостью, какая бывает только у людей, привыкших владеть вниманием зала. Она бросила на Еву быстрый, сияющий взгляд:
— Ну что, готова к саундтреку нашей жизни?
И тут же врубила музыку на полную. Из динамиков полилась «Вторая весна».
Эсмиральда подхватила песню сразу, с первой же строчки, — голос у неё был густой, чуть хрипловатый, будто впитавший в себя дым кулис и сотни сыгранных монологов. Она пела не просто громко, а так, словно каждая нота была репликой в важнейшей сцене: вкладывала в слова всю свою страсть, то понижая голос до шёпота, то взмывая вверх, будто бросая вызов ветру. Ева сначала только улыбалась, слушая, как голос Эсмиральды перекрывает шум дороги. Но постепенно и её потянуло в этот поток: она закрыла глаза, подставила лицо ветру и наконец, присоединилась к припеву. Голос её звучал тише, чуть неуверенно, будто прорвавшись сквозь толщу усталости, но в нём всё равно слышалось что-то живое, настоящее. В какой-то момент Эсмиральда сделала музыку чуть тише и, не сводя глаз с дороги, сказала уже спокойнее, без сценической патетики:
— Ева, если я не ошибаюсь, в Барселону вы с Павлом летали вместе! Он остался там?
Ева будто сразу съёжилась, словно ветер, который ещё секунду назад казался таким освежающим, вдруг стал колючим. Ева невольно втянула голову в плечи, будто пытаясь спрятаться от этого резкого, холодного прикосновения.
— Нет, Эсми, он в Москве.
— Вы поссорились?
— Все очень сложно. Если я расскажу тебе подробности этих трёх месяцев, ты собственноручно отвезешь меня не домой, а в психушку. Я рисковать не хочу!
Эсмиральда не сдавалась и настойчиво требовала продолжение истории.
— Он тебе изменил, да? А ты его убила и закопала в лесу!?
— Да, сейчас поедем его откапывать! — Ева засмеялась и обстановка разрядилась.
Эсмиральда довольно кивнула, довольная тем, что смогла вытащить из Евы хоть этот смех.
— Ну, правда, я тебе друг или кто? Ну чем ты меня можешь удивить в этой жизни? Думаешь, я не видела, как люди устраивают такие драмы, что Шекспиру и не снились? Все настолько банально и скучно — ты знаешь, что будет завтра и послезавтра. Вот если бы нам сказали, что завтра конец света! Вот тогда бы пошла жара. Наконец-то этот муравейник зашевелился бы по-настоящему: кто-то побежал бы скупать тушёнку, кто-то — признаваться в любви, а кто-то просто сел бы посреди улицы и начал петь во всё горло, потому что уже всё равно.
Она на секунду оторвала руку от руля и театрально взмахнула ею, точно очерчивая картину этого воображаемого апокалипсиса, а потом снова крепко взялась за руль, но в глазах всё ещё плясали озорные огоньки. Ева повернулась к Эсмиральде:
— Тебе что, не хватает треша в этой жизни?
Эсмиральда даже бровью не повела — только фыркнула, будто услышала самую очевидную вещь на свете.
— А то! Представь: я каждый день смотрю на людей и думаю — вы же живёте как по шаблону! Утром кофе, потом «надо», вечером «устал», по выходным — вид сверху на собственную рутину. Скукотища. Вокруг всё такое… выглаженное, предсказуемое, я иногда ловлю себя на мысли: хоть бы случилось что-то такое, что вышибет из колеи по-настоящему. Не катастрофа, нет. А просто что-то, что заставит всех сбросить маски и сказать наконец то, что на уме.
— Я приехала со своими «тараканами», с этой неразберихой… Можешь считать, что твой запрос на треш частично удовлетворён.
Эсмиральда покачала головой:
— Ну, рассказывай, давай.
— Сама напросилась... — Ева сделала паузу, будто проверяла, хватит ли у неё духу произнести это вслух, и выложила одним махом: Отец моего ребенка — Архангел Михаил... — Ева искоса посмотрела на Эсму и продолжила — А Павел закрыл меня в погребе, потому что у него контракт с нечистью и если бы не сеньора Мартинес, светлая женщина, то не ехала бы я с тобой в кабриолете.
На секунду даже ветер будто притих. Эсмиральда не затормозила, не выпучила глаза, не начала охать — только медленно, очень медленно перевела взгляд с дороги на Еву, потом обратно, потом снова на неё. И вдруг фыркнула:
— Ты сейчас серьёзно? Или это такая новая техника: берёшь и вываливаешь самую безумную версию, чтобы посмотреть, как человек отреагирует?
— Я тебе сказала правду, а вот что с ней делать, думай сама. Вот такая у меня интересная и опасная жизнь на данный момент. За мной охотятся косцы, они хотят забрать мою душу. Павел свалил за горизонт, а я ношу ребенка от архангела. Как тебе такая реальность?
Голос её звучал ровно, даже чуть скучновато — как будто она перечисляла список покупок: молоко, хлеб, спасение души. Эсмиральда пару секунд помолчала, будто взвешивала каждое слово, потом скосила глаза на подругу и спокойно сказала:
— Косцы, говоришь? С капюшонами, с серпами? Или в деловых костюмах, чтобы в толпе не выделяться?
