Сатира долго смотрела на меня грустными, ярко подведенными глазами, а потом сказала дрожащим голосом:
— Мне холодно, Любимая. Забери меня отсюда…
Вечером ко мне пришел Юлий. Он едва слышно прошел в палату, принеся с собой три нежно-алые розы. Мне даже нечего ему было сказать.
Он тоже сначала помолчал, потом собрался с мыслями и проговорил:
— Я виноват перед тобой. Ты прости, Кнопка…
— Сколько ещё раз ты будешь извиняться? — Я, нехотя, повернула к нему лицо, но взгляд Серого Кардинала поймать было трудно. Он предпочитал смотреть куда угодно, лишь бы не мне в глаза.
— Можешь считать, что я прошу у тебя прощения за вопрос, который собираюсь сейчас задать… — Он безразлично смотрел на пустую кровать по соседству.
— И что это за вопрос? — Глупо, но сердце забилось чаще. Мне вдруг представилось, что он мог бы предложить мне быть вместе с ним. Предложить мне место рядом с собой в его доме…
— Где Сатира? — Юлий вдруг перестал избегать моего взгляда, а наоборот, посмотрел прямо на меня: — Если ты знаешь, я прошу тебя, скажи…
Теперь мне хотелось исчезнуть под пристальностью его глаз. Глубоко вздохнув, я перевела взгляд с его лица на входную дверь палаты.
— Кнопка, пожалуйста…
Дверь за его спиной медленно-медленно начала раскрываться, и в узкой щели показался знакомый силуэт. Я услышала, как шуршит её бархатное платье, то самое, в котором она так была похожа на королеву. Белые волосы ниспадали на удивительно выразительные глаза.
— Сатира?
Юлий резко обернулся. В дверном проёме никого не было. Он подумал — я просто брежу. А потом схватил меня за плечи и аккуратно встряхнул:
— Да, Сатира… Где она сейчас?
— Я не знаю.
— Кнопка…
— Я не знаю, Юлий.
Он растер лоб рукой, тяжело вздыхая:
— Я не знаю, что мне делать без неё. А ведь ты обещала, что можешь мне помочь…
— Посмотри на меня, — я протянула к нему руки, показывая вздувшиеся синие полосы вен на запястьях: — Посмотри, в каком я состоянии. Могу ли я кому-либо сейчас помочь?
Юлий безжизненно посмотрел на меня:
— Не можешь? Нет сил?
Помотав головой, я, подумав, ответила:
— Я не хочу. Я усталая и больная. Я в больнице. Что ещё ты хочешь от меня?
Он ушел, и я сразу же об этом пожалела.
Но, только, что же я могла бы ему рассказать? Что видела девушку, отдаленно напоминавшую Сатиру? Что она не узнала меня, или сделала вид, что не узнала? Что я была в том состоянии, в котором легко ошибиться? Чем же я могла помочь Юлию?
Вечер наступил почти незаметно. Унылые больничные стены наводили тоску, время шло и шло, и следующая минута не отличалась от прошедшей. А прошедшая была настолько похожа на протекающую в данный момент, что пространство вокруг казалось ватным, тяжелым, отупляющим. Было немного душно, но медсестра запретила мне открыть окно. Проще было смириться, чем разбивать лоб о её железобетонные возражения.
Я попробовала заснуть, хотелось быстрее переждать это безысходное время. Только темнота всё шуршала складками черного бархатного платья, и прогнать этот страх было не так уж просто.
В коридоре стучали каблучки. Этот назойливый звон шпилек о бетонный пол. Переборов отвратительную дрожь, я поднялась с кровати и резко распахнула дверь. Тихонько выглядывать в приоткрытую щель было бы немного страшновато. А так передо мною сразу открывался полный вид длинного коридора из бело-синих скучных стен.
Её мелодичный нежный голос, казалось, не таил в себе никакой злобы, произнося слова ненависти в мой адрес:
— А вот и ты, Радость моя… Кнопка, дрянь, как же так получилось? — Она протянула ко мне руки, показывая ладони, перевязанные тонкими чёрными лентами: — Что ты смогла сделать такого, чего я не предусмотрела? Как получилось так, что на моем месте оказалась ты?..
Я отступила на несколько шагов назад. В пяти метрах от меня она остановилась, болезненно вздыхая, поджимая темные губы на бледном, холодном лице:
— Посмотри, дождь. За окном льет, словно под ледяным душем, — Сатира резко подняла руку, указывая мне на окно: — Смотри, дождь!
Следуя её указанию, я обернулась. Окно было плотно закрыто, шторы задернуты. Но если бы дождь и шёл, то это можно было бы узнать по стуку капель воды о карниз. Скорее всего, я просто бредила. Мое воображение, отравленное событиями нескольких последних недель, рисовало мне силуэт той, которую я встретить хотела теперь менее всего.
В коридоре уже никого не было. Я поспешно закрыла дверь, не понимая, что уже впустила призрак в своё сознание, и отвязаться от назойливого видения будет не так-то просто.
— А ты не думала обо мне? Ни разу? Ответь мне, Кнопка, скажи? — Белое нежное тело сидело на соседней кровати, положив ногу на ногу: — Ты не думала о том, что же будет со мной после того, как ты займешь мое место? Что теперь мне делать, скажи? Краситься в рыжий цвет и тащиться соблазнять твою бывшую девчонку? Я не хочу, меня тошнит от неё!
— Я не хотела причинять тебе боль… — Ответила я, замерев на месте.
— Но ты это сделала, разве не так?
— Он любит тебя. Он, Юлий.
— Он говорит, что любит, — Сатира смешно пожала плечиками, поднимаясь с постели: — Ну а проблемы свои он делит с тобой. Мне кажется, это не совсем правильно.
— И что?
— Я ненавижу тебя, — она ударила меня по щеке с такой силой, что я зажмурилась.
В одно мгновение в палате всё стихло. Видение пропало, или она ушла, так незаметно тихо, молниеносно, даже не хлопнув дверью.
Нет. Люди не уходят так незаметно, не оставив после себя ничего, даже боли от удара по моему лицу. А призраки не выходят через дверь, растворяясь безмолвно в воздухе.
Тишина давила мне на плечи. Как и в детстве, укрывшись теплым одеялом, я надеялась найти покой. Холодную подушку я сдвинула в сторону, она пахла медицинским спиртом и жалила вылезающими из неё перьями.
За окном проезжали редкие машины, тревожа меня гулом мотора и лучами фар, которые пробегали по комнате, словно свет далекого сонного маяка. Холодная постель никак не хотела согреваться. Пролежанный матрас был жесткой, обтянутой простыней льдиной, на которой не смог бы уснуть даже белый медведь.
Я закрывала глаза и видела отпечатавшееся в моем больном сознании лицо озлобленной Сатиры. Её безумные светло-серые глаза улыбались, окруженные тёмной пеленой чёрной растёкшейся подводки. Они пугали меня, эти крохотные суженные зрачки, не позволяющие заглянуть в её душу, оставившие лишь маленькую щёлку во внешний мир, через которую лилась безостановочно сырая острая ненависть.
