спальне. Его нет нигде.
Я грустно отрицательно повела головой, слушая голос. Смотря в лицо, сравнивая знакомые черты с теми, которые больше никогда не увижу. Которые оставила в двадцать первом веке.
- Его не было. Бабушка подтвердит. Я спрошу у Александры Фёдоровны, может, она забрала его во Владимир. А багет на рамах. Что же, он стал достоянием мародёров. Позолота и поталь, дорогое дерево. В те дни мы были не в силах всё снести в тайники. Да они и не вместили бы такие объёмы. Только полотна, вынутые из рам, аккуратно свёрнутые в тубы и завёрнутые в промасленную сухую холстину, только так и сберегли всё. Трудились рук не покладая. Веря в предначертанное судьбой.
- Вы сами?
- Мы все. Я. Елизавета, бабуля, крепостная Ксения с сыном. Нянька вон моя. А больше и не было никого в доме. Подводы уходили одна за одной в глубокий тыл. Мы пытались защитить самое дорогое – людей. И урожай того года. Мы покинули Москву практически в конце августа, а в начале сентября она пылала по приказу Кутузова.
- Что пережили. Уму непостижимо, как люди могли убивать себе подобных с такой яростью. Убивать и грабить. Вы так молоды, дочь моя, и полны разума. Эти бригады и сдача внаём площадей дома…
- Все разговоры так или иначе сводятся всегда к моим бригадам и бывшим пленным. Только вот Василий Львович Демидов готов слушать размышления о том, как я вижу жизнь деревень в будущем.
- У вас роман с ним?
- Нет. Деловые отношения. Роман у него с Лизой. Он влюблён, и уже давно. Мы видимся. Часто. И Василий Львович с матушкой долгожданные гости в этом доме.
- Умеете вы дружить, мадемуазель Эжения. С нужными людьми, так я скажу.
Впервые за всё время нашего разговора складка между бровей у него разгладилась. Вот и лучик солнечный осторожно заглянул в окно, решив согреть нас уютом. Изображённые маслом люди на холстах, как живые слушали нашу неторопливую речь.
- Умею. Так и нет в том ничего дурного. Что скажет ныне Гааз Фёдор Петрович, то и будем выполнять. Хорошо? На воды, значит, на воды поедем.
Князь слушал. Недоверчиво молчал, однако не забирая руки своей из моей ладони.
- Я не про Европу говорю. Кавказ. Фёдор Петрович изучал там источники и грязи. Нам всем не помешает по весне сменить обстановку.
- А что там про деревни свои вы надумали, мадемуазель?
- Мы ушли от барщины. И всё же это не совсем оброк. Здесь подход нужен особенный к каждому хозяйству. Сельское, деревенское оно от погодных условий зависимо. Мне ли вам говорить. Развитие нужно положить основательное, понять земли и культуры. Сады разбить. Вот и саженцы мне окультуренные должны привезти. Не однолетки, нашла трёхлетки в хозяйстве на Волге. Яблони разводить собралась по весне. Яблоневый сад – моя мечта. Заинтересовать мужика нужно, вернувшегося с фронта. Вот вольные отписала и коров дойных закупила.
Мужчина изумлённо смотрел на меня.
- Чувствуется влияние Демидовское. Да что же вам разве за муж не хочется? Зачем вникать в такие дебри?
- Так рано ещё. Не все кавалеры из военной Европы вернулись. Я приглядеться хочу. Замуж, знаете ли выйти не напасть, вот как бы замужем да не пропасть…
- Так, там всё чины высокие остались, приближённые к императору. Ассамблеи у них. Что же вы, голубушка себе придумали?
- Я дочь генеральская. Княжна. И пусть крепостных у меня осталось всего около пятидесяти душ. Другим владею основательно. Царский наказ я исполняла, давая вольные мужикам. Венчаться буду по любви и расчёту, разумеется. Вся жизнь у меня впереди. Куда торопиться? Вот и бабушка меня поддерживает, и тётка.
* * *
Как говорится, это первый день тяжело, а после…
Всеобщими стараниями мы смогли дружно ужиться под одной крышей.
Ездили по воскресеньям в церковь, по субботам на базар узнать цены, вели хозяйство и, конечно, выполняли все требования доктора. Собирались в здравницу на Кавказ в середине весны. А ныне лечились ваннами с отварами, грязями и правильно составленной диетой. Настойками и травами. А ещё любовью, уважением и семейным уютом.
* * *
- Степан, помощь твоя нужна. Знаешь ты всё. Скажи среди пленных нет ли одарённых.
- Это как?
- Батюшке всё неймётся: - портрет матушкин хочет видеть в главной комнате. Только о нём и говорит. Художник нужен. Итальянец тот портрет писал, ещё при жизни Елены Фёдоровны. А у итальянцев школа живописи особенная. Как живая она была на изображении. Большой портрет, куда он подевался, ума не приложу. Миниатюра осталась. С неё нужно всё изготовить. Я сама могу позировать. Если угодит батюшке вольную дам и домой в Европу отпущу с подъёмными.
Парень, не мигая, смотрел мне в глаза, затаив дыхание.
- Вольную? Чудите вы сегодня, барыня.
- Своего слова не изменю. Ну? Чего застыл изваянием?
- Думаю.
- Это хорошо. Если думаешь, то в голове, значит, не совсем пусто.
Разговор этот вроде отошёл на второстепенный план, потому как на Новый год брату были дарены коньки. На двух лезвиях аккуратные ботинки, конечно же, ручной работы. Восторг плескался в глазах мальчишки. Каждый новый день дарил ему нечто незабываемое.
- Поможешь, сестрица?
- Научу.
- И я буду как ты и Елизавета Петровна?
- Даже лучше. Пошли.
Первый наш выход на лёд наблюдали буквально все. Прислуга смотрела в окна. Папенька и бабуля вышли на улицу. Демидов, объяснившись с тёткой Александрой глаз, не сводил с Елизаветы. Это, наверное, был первый случай, когда на лёд я пришла без коньков. У меня в руках было масса больших кубов, пошитых из старых лоскутов и набитых соломой. Они уместились в корзину, плетённую из ивняка, что служила для сбора грязного белья.
- Сашенька, ты должен взять куб и отвезти его, положив вот в эту корзину.
- Скользко. Упаду я, наверное. Вон сколько их набросала. Помоги!
- Так и падай.
Малец, встав на коньки, вдруг понял, что не так уж это и легко. Ноги разъезжались, руки сами делали круги в воздухе. Князь было сделал движение, собираясь забрать сына со льда. Но я, подняв ладонь, остановила его.
- Мы же не торопимся, правда? Начнём с первого. Ты какой хочешь?
- Синий.
- Вот и поехали к нему.
Он шёл, а затем ехал, падал, как я учила группируясь. Вставал с моей помощью. Упорно двигаясь к цели, он, наконец, собрал
