с корой вместо кожи из макушки проросли ветви, его лицо было едва различимо за завесой листьев. Лисы-близнецы устроились на ветвях, их янтарные глаза блестели от предвкушения. Были и другие, кого я раньше не видела: женщина, чье лицо было усыпано вороньими перьями, мужчина с рогами, расходящимися от его черепа, словно корона.
— Где паук? — спросила Рашка, заметив, что я пришла одна.
— Он не придет. — Слова причинили боль, сорвавшись с моих губ.
Выражение лица Рашки слегка смягчилось.
— Тогда мы будем сражаться без него. Лес…
Звук рогов прорезал утренний воздух. Римских рогов, созывающих в строй, подающих сигнал к наступлению. Сквозь деревья мы увидели их — триста солдат в идеальных рядах, их щиты сомкнуты вместе, а жрецы распевают слова, от которых начинал гореть воздух.
— Рассредоточиться, — скомандовала Гискод. — Используйте лес. Будьте тенями между листьями, корнями, о которые спотыкаются, ветвями, которые бьют. Это наши владения.
Битва началась без фанфар, лишь с шепота.
Солдат сошел с того, что он считал дорогой, и по пояс провалился в землю, которая еще мгновение назад не была мягкой. Ветви обрушивались с сокрушительной силой там, где не дул ветер. Корни вырывались наружу, чтобы спутать ноги и пробить щели в доспехах. Сам лес стал оружием.
Я двигалась сквозь хаос, все еще изучая свою новую форму. Мое тело перетекало между человеком и змеей: иногда я бежала на ногах, иногда скользила на чешуе. Когда солдаты ломали строй, я оказывалась там: клыки находили артерии, яд превращал их кровь в огонь. Но по сравнению с остальными я была неуклюжей, все еще осваивая свой дар.
И тут я увидела его — верховного жреца, стоящего нетронутым в круге освященной соли. Его посох светился светом, который выжигал тянущиеся к нему лозы и отбрасывал преображенных назад. Они называли это святым светом, но что такое свет без тьмы? Вокруг него младшие жрецы поддерживали защитное песнопение, которое сдерживало лес.
Наши взгляды встретились через поле боя. Для верховного жреца он был молод, возможно, лет сорока, с огрубевшими руками человека, повидавшего множество битв. Когда он усмехнулся, в этом читалась та же уверенность, что и у Тиберия — абсолютная вера в то, что Рим выстоит.
— Демон, — позвал он, и его голос разнесся вопреки крикам и лязгу металла. — Сразись со мной.
Мне следовало остаться с остальными, использовать преимущество леса. Но гордость — новая и острая, как мои клыки — погнала меня вперед. Я проскользнула сквозь схватку, уклоняясь от ударов мечей и бросков пилумов, пока не оказалась прямо за пределами его круга.
— Я демон, созданный вашей собственной гордыней. То, что ваша империя пробудила, когда попыталась укротить дикую природу.
— Всякая дикость падет перед цивилизацией. — Он поднял посох, и орел на его вершине вспыхнул светом, от которого моя чешуя загорелась. — Ваш род — это болезнь. Мы — лекарство.
Я напала, но он был готов. Посох качнулся мне навстречу, его освященный металл прожег мою чешую. Боль, обжигающе горячая боль вспыхнула на моей руке. Я отшатнулась, моя форма задрожала, переключаясь между очертаниями, пока мое сердце бешено колотилось, а грудь сжало.
Он шагнул вперед.
— Думала, что обладаешь могуществом? — Он ударил снова, поставив меня на колени. — Я убил десятки таких, как ты. Сжег их священные рощи. Засыпал солью их ритуальные земли. Ты — всего лишь еще одна тварь, которую нужно прикончить.
Он ударил меня снова, и я упала на землю. Моя кожа горела там, где ее коснулось железо, и это было до боли знакомо. Запах горелой плоти, глубокая пульсация. Это была боль, к которой у меня должен был быть иммунитет, но вместо этого она сковала меня: годы воспоминаний прижимали меня к земле лучше любой цепи.
Он занес посох для смертельного удара, и в его божественном свете я увидела свою смерть. Лес вокруг нас кричал, но не мог пробить его защиту. Вот так все и закончится: я задыхаюсь в грязи, пока вера Рима в очередной раз сокрушает старые порядки.
Посох так и не опустился.
Массивная фигура спустилась с деревьев сверху: восемь паучьих конечностей метнулись между мной и смертоносной атакой. Он принял удар, предназначавшийся мне, и освященное железо глубоко вонзилось в его паучью грудь. Свет и тьма сошлись в битве там, где металл встретился с хитином, и его крик сотряс саму землю под нами.
Но он не упал.
Вместо этого его дополнительные руки сомкнулись вокруг жреца, словно клетка. Освященный круг разрушился, когда он насаживал жреца за жрецом на свои зазубренные когти. Когда защитные песнопения смолкли, лес ринулся внутрь со всем своим голодом.
Рот Ису открылся на ту самую ужасающую ширину, его жвалы сомкнулись на голове жреца и оторвали ее от тела. Ису запихнул череп себе в рот, и тот хрустнул между рядами его зубов. Красная человеческая кровь смешалась с зеленой сукровицей, которая текла из Ису, покрывая лесную подстилку.
Битва переломилась в одно мгновение: римляне обратились в бегство, когда их святая защита рухнула, а лес преследовал их корнями и клыками.
Но я смотрела только на Ису: он рухнул, и земля содрогнулась от его веса. Я подбежала к нему, баюкая его голову в своих руках.
— Зачем ты это сделал? — закричала я на него. — Зачем ты пришел?
— Глупая… маленькая змейка. — Его голос был слабым, но нежным. — Конечно, я пришел. Думаешь… хоть что-то в этом мире остановило бы меня… когда я почувствовал, что ты в опасности?
Слезы, которые, как я думала, я больше не могу плакать, покатились по моим покрытым чешуей щекам.
— Я сбежала. Я отвергла тебя. Я…
— Это не имеет значения. — Одна из его человеческих рук нашла мое лицо, когти нежно коснулись чешуи. — Даже если бы ты никогда не выбрала меня… я бы всегда выбирал тебя. Я бы всегда защищал тебя. Вот что значит… по-настоящему заявить на кого-то права. Любить кого-то. Я забыл об этом.
Его грудь содрогалась, когда он делал глубокие вдохи.
— Прости меня, моя нейдр. Ты была права. Я боялся. Боялся, что самое прекрасное создание, когда-либо появлявшееся в моей жизни, оставит меня наедине с моим голодом. Я знал, что он пожрет меня, если тебя не будет рядом. Но я причинил тебе боль так, как ты этого не хотела, и за это мне нет прощения.
Вокруг нас выжившие римляне бежали по тропам, которые закручивались сами на себя, их крики наполняли воздух, но я едва замечала это, сосредоточившись только на древнем существе, умирающем в моих руках.
— Не надо, — взмолилась я. —
