том вся Москва. Вопросов много открытых, связанных с моим опекунством. Они такие, знаете ли щекотливый, ведь в браке папенька до сих пор значится, а посему тётка Александра всему голова. А та, правя самостоятельно имением, земельными угодьями, большим поголовьем скота и мыльным заводом во Владимире, сто раз подумает, прежде чем в семью запустит кого чужого. Сам Демидов ей не указ.
- Не продавать!
Я вздрогнула и натолкнулась на взгляд чёрных выразительных глаз.
- Синьор Ламброзо, вы, о чём сейчас говорите?
По-моему, это была его фамилия. Однако все его звали синьор Ламброзо, как будто это имя его было, и он был согласен с этим. Он частил, перемешивая слова, каждый раз вставляя в обращении ко мне - «барыня».
- Мне Лиза нужна, чтобы понять вас. Заучили барыня и всё тут.
- Не продавать Ламброзо! Нельзя.
Откинулась на спинку деревянного старого кресла, стоящего в мастерской. Протянула руку и взяла шаль, понимая, что сеанс живописи закончен. Мастер всё чаще смотрел на миниатюру матушки, копируя с неё портрет. Он будто зрительно «одевал» его на мои черты лица. А иногда и вовсе не спускал глаз. Тогда мне было не по себе от энергии, окутывающей всё вокруг. А после он с видом фанатика, влюблённого в своё дело, погружался в содержимое холста, за которым я его не видела больше. Менял кисти, смешивал краски. Подходил крадучись к огромному рабочему столу, к которому допуск всякому был запрещён. Чего там только не было! Но не сегодня. Сегодня он был взволнован, и нянюшка, сидевшая в углу комнаты, вдруг кашлянув, сказала тихо.
- Елизавета Петровна готовит с Ксеньей ваш наряд для вечера. Что же тут непонятно, просит не продавать его итальянец. Все уже знают, что пленных ваших хотят выкупить французы. И обратно в строй загнать.
- Знобит. Холодно. Устала. Отчего идёт такое давление извне? В деревню, что ли, уехать, пока санный путь не растаял.
- Бросить всех, что ли? А что синьора художника ждёт в будущем? Вновь казармы. Муштра, безденежье, голод. Наёмный он был. Ещё служить и служить до конца жизни. А за вашей спиной, барыня он в тепле и в добре картины пишет. Говорит вашего разрешения хочет узнать. Семью из Милану вызвать собирается. Как узнал про вольную и подъёмные в серебре, так говорит вольной грамоты не надо, только серебро за работу. А так его всё устраивает, мастерскую-галерею в Москве по художественной части открывать будет.
Я слышала его дыхание за мольбертом. Частое, взволнованное. Вспоминала слухи о том, что в Европе послевоенной творится неладное. В марте месяце отмечались зимние показатели температуры. Как в Сибири в Италии выпало огромное количество осадков. Такого не было раньше. Небо красилось в неестественные жёлтые тона, которые были чётко видны во время заката.
«-не помню точно, но вроде как извержение вулкана было очень сильное где-то в океане и Европа, в послевоенные годы попала, будто в ледниковый период, а если так, то урожай пшеницы можно будет по хорошей цене продать за границу, а посему мне мои пленные нужны самой».
- Ты нянюшка, его будто лучше меня понимаешь.
- Я и с французским языком лучше вашего управляюсь, мадемуазель. А что же нам делать подневольным. Хочешь быть угодным, учись балакать. Итальянский певучий, он мне по нраву.
От всей этой «правды» я и про хворь свою забыла. Значит, вольной не нужно…
- Пусть шлёт приглашение для семьи, своего слова не нарушу.
- А коль под венец пойдёте, всё к тому идёт, и супруг ваш будущий воспротивится тому? Дело-то нехитрое из самого Милану прибыть матушке-старушке.
- Нянюшка…, вот не буди лихо. Сказала, так и будет - моё слово закон!
«- разве не в своём я праве? Ведь выкупая пленных по рублю за каждого у казаков, одевая и кормя эту голодрань, я записывала их в особый вид крепостных, а после все оформила по закону».
В 1813 году всем военнопленным армии Наполеона специальным циркуляром Министерства внутренних дел России предложили принять российское подданство — постоянное или временное, на срок от двух до десяти лет. После этого новый подданный получал два месяца на то, чтобы выбрать себе сословие — дворянское, мещанское или крестьянское, и определиться с занятием и местом жительства.
Все они у меня подписали правильно составленные бумаги, выбирая меня своей барыней.
Хотя был ли у них выбор?
А что об этом говорить сейчас, если по спискам, которые я изучала несколько дней подряд, бывшей французской аристократии не значится у меня в крепостных. Кого выкупать-то собрались? Вновь наёмников для того, чтобы формировать ряды новых завоевателей?
Хитро, ничего не скажешь.
* * *
Отложив томик Байрона на чайный столик, я слушала дворецкого, который склонив голову, докладывал о гостях. Лиза, склонив голову над вышивкой, улыбнулась своим мыслям.
Вечер обещал быть не очень интересным. Скажем так – «томным». В присутствии нового человека жених сестрицы будет вести себя как положено в салонах. Не будет горячих рассуждений о европейском равновесии и правах народа, о Польше, о вольных и том, как поведёт себя царь Александр I после того, как вернётся из Франции.
Зато вволю наговоримся о погоде и о последних премьерах в театре и том, каким «кофею» стоит баловать себя по утрам.
Я буду следить весь вечер за тем, как безумно интересный собеседник, господин Демидов будет скрывать своё истинное лицо.
* * *
Приветствие наше слегка затянулось, по тому, как папенька вдруг вышел со стороны своих покоев в сопровождении нового действующего лица. Это лицо бывало у нас в гостях. На моей памяти отложился только один его визит.
Но какой!
Бывший адъютант его превосходительства был неразговорчив.
Игорь Андреевич Лопухин в своем полковничьем, белом (по кавалерии) мундире, в узких брюках и добротных высоких сапогах хмуро смотрел на высокого и более молодого графа Игнатьева.
Звал его на французский манер Антуан. Он будто умолял его достоинство этим, потому как знал о моей русофобии, но к тому невозможно было придраться, и это мило сходило ему с рук.
Однако мне казалось, что я в сговоре с Лопухиным и оттого было неприятно.
Елизавета Петровна, смущённо отвечая на вопросы своего жениха, приняла от него в дар в тонкой рамке мастерски исполненную копию гравюры с изображением Нидерландской святой Лидвины, упавшей на лёд. Гравюра была закрыта тонким стеклом, что само по себе уже было редкостью. Это была святая, почитаемая в Римско-католической церкви как покровительница больных и тех,
