умрёт…
— Она не умрёт.
Слишком быстро.
Слишком уверенно.
Но это была не бравада.
Это было знание.
И Беатриса это почувствовала.
Она выпрямилась.
— Травы в сундуке.
Слева.
— Какие?
— Сама посмотришь.
Анна кивнула.
— Хорошо.
Беатриса не ушла.
Она осталась.
Стояла в стороне.
Смотрела.
Не вмешиваясь.
Но не отводя глаз.
Травы пахли резко.
Горько.
Сухо.
Анна перебирала их руками.
И память снова шла.
Не вспышками.
Потоком.
Это — от жара.
Это — для дыхания.
Это — осторожно.
Это — не сейчас.
Она отобрала нужное.
— Вода кипит?
— Да.
— Давай сюда.
Жеро подал котелок.
Она бросила травы.
Перемешала.
— Немного настоится.
Она вернулась к девочке.
Тряпка уже нагрелась.
Снова — в воду.
Снова — на лоб.
На шею.
На запястья.
Матильда тихо всхлипнула.
— Я… не буду мешать…
Анна наклонилась.
— Ты уже помогаешь.
— Как?
— Ты дышишь.
Девочка едва заметно кивнула.
И впервые — не сжалась.
Часы тянулись медленно.
Но никто не уходил.
Алис сидела в углу.
Мартен стоял у двери.
Жеро — у стены.
Беатриса — рядом с окном.
И только Анна — двигалась.
Проверяла.
Меняла.
Следила.
Когда отвар был готов, она остудила его.
— Немного.
По чуть-чуть.
Она приподняла девочку.
Матильда не сопротивлялась.
Пила.
С трудом.
Но пила.
— Хорошо.
— Умница.
Слова выходили сами.
И это было странно.
И правильно.
Ближе к утру жар начал спадать.
Не резко.
Но заметно.
Дыхание стало ровнее.
Лоб — не такой горячий.
Анна сидела рядом.
Уже без сил.
Но не отходила.
Беатриса подошла.
Тихо.
— Жива будет.
Анна кивнула.
— Да.
Пауза.
— Ты не врала.
— Я и не собиралась.
Беатриса посмотрела на неё дольше, чем обычно.
— Интересно.
— Что?
— Кто ты.
Анна устало улыбнулась.
— Вам точно не понравится ответ.
— Я уже к этому привыкла.
Она развернулась.
И ушла.
А Анна осталась.
С девочкой.
С теплом.
С этим домом.
Который уже не был чужим.
И где теперь… было за кого бороться.
К утру дом словно выдохнул.
Не весело, не свободно — осторожно, будто после долгой ночи ещё не верил, что можно ослабить плечи. За мутным оконцем уже серел снег, крыши и двор лежали под тонкой белой коркой, а в комнате Матильды пахло горячей водой, мокрой тканью, травяным отваром и детским жаром, который, слава Богу, наконец-то перестал быть злым.
Анна сидела на низкой лавке у кровати, согнувшись так, что ломило спину. Волосы выбились из косы, платок съехал на плечи, пальцы пахли чабрецом, мятой и чем-то горьким, въевшимся в кожу. Глаза резало от бессонной ночи. Но Матильда дышала ровнее. Не с надрывом. Не с тем сухим, рвущим горло кашлем, от которого у Анны каждый раз поднималась внутри холодная злость на весь мир сразу. Девочка спала тяжёлым послеболезненным сном, влажная, бледная, с ресницами, слипшимися у внешних уголков, и кукла Лиз опять оказалась притиснута под бок, будто ребёнок уже бессознательно искал что-то привычное и живое.
Анна протянула руку, осторожно коснулась лба.
Тепло ещё держалось, но уже не жгло.
— Ну вот, — прошептала она так тихо, что сама едва услышала. — Уже не дурацкий костёр.
— Кого ты дурой назвала, ребёнка или болезнь? — сухо спросила из-за двери Беатриса.
Анна подняла голову.
Свекровь стояла в проёме, высокая, прямая, в тёмном платье и толстом сером плате поверх плеч. На её лице не было ни сна, ни жалости — только усталость женщины, которая тоже не ложилась толком и теперь не собиралась устраивать из этого подвиг. В руках у неё была маленькая миска и ломоть хлеба.
— Болезнь, — так же тихо ответила Анна. — Девочка здесь пока самая разумная из всех.
— Это ненадолго. Дети быстро портятся, если им потакать.
Но сказала Беатриса это без яда. Почти по привычке.
Она вошла в комнату, поставила миску на сундук, подошла к кровати и посмотрела на Матильду. Несколько мгновений просто смотрела. Анна видела этот взгляд впервые таким: без хозяйственного прищура, без сухого расчёта, без вечной готовности к неприятностям. Не мягкий — нет, Беатриса не была из мягких. Но человеческий. Тот редкий, короткий взгляд, который женщины позволяют себе только над спящими детьми или мёртвыми.
— Если к полудню не поднимется снова, значит, вытащили, — сказала она.
— Поднимется немного, — ответила Анна, поднимаясь с лавки и чувствуя, как немеют ноги. — Но уже не так. Надо будет ещё поить и следить, чтобы не вспотела зря под одеялом.
— Ты говоришь, как лекарь.
Анна потёрла затёкшую шею.
— Я говорю, как человек, которому не нравится, когда ребёнок горит, а взрослые стоят вокруг с лицом «ну, на всё воля Божья».
Беатриса скользнула по ней взглядом.
— Если бы я
