ненавидя то, что они были правдой.
Он провёл рукой по лицу.
— Когда это произошло?
Я опустила взгляд.
— Сегодня утром. — Мой голос звучал тихо и хрипло. — Он пришёл поговорить с моим отцом, а потом и со мной.
Он несколько долгих мгновений пристально изучал моё лицо.
— Вы не испытываете восторга от этой перспективы, — заметил он.
Его простое замечание сломило меня. Когда я подняла на него взгляд, я была уверена, что вся моя боль и сожаление ясно читаются на лице. Мне хотелось молить о спасении, но я не могла.
— Я благодарна ему, что он считает меня полезной. Но я бы предпочла не выходить замуж за кого‑то лишь из‑за своей полезности, — мой голос дрожал, и мне пришлось сжать губы.
Его челюсть напряглась, а взгляд метался, словно он никак не мог во всём этом разобраться.
— Но вы всё равно собираетесь на это согласиться?
Острая боль пронзила бок, когда я осознала, что втайне надеялась, что у Нико найдётся какое‑то решение. Но он не предложил никакой альтернативы. Поэтому я кивнула:
— Мой отец дал слово, и даже если бы он его не давал… Если Александр женится на ком‑то другом, у меня не будет работы. А у меня нет тех навыков, что есть у моих сестёр. Я стараюсь, но не могу вносить достаточный вклад, — в моих словах прорвались гнев и горечь. — Мой отец не может работать, а мы не продаём достаточно носков, чтобы содержать коттедж.
— Тебе не обязательно это делать, — сказал он. — Есть другие варианты.
Моё сердце подскочило от надежды, и я замерла в ожидании. Ждала, что он предложит какой‑то выход. В самой глубине души я хотела, чтобы он заявил, что он никогда не позволит мне выйти замуж за Александра, потому что хочет меня сам. Я отчаянно ждала, что он даст мне хоть проблеск надежды, признается, что мои чувства к нему не односторонни. Но я ждала напрасно. Несмотря на свои слова, он не предложил никакого другого плана действий.
Тогда я натянула улыбку одними губами и призвала на помощь ту стойкость, что поддерживала меня столько лет:
— Я бы предпочла не делать этого, но у меня не так много вариантов, так ведь? Мой отец, может, и не в своём уме, но он всё равно мой отец. Он дал согласие. — По моей щеке скатилась слеза. — И я послушная дочь.
Пустой отзвук моих слов был немного пугающим, но истина казалась петлёй, затягивающейся вокруг моей шеи, угрожая вытянуть жизнь из моих конечностей.
Его челюсть сжалась так сильно, что задрожала, а обычно спокойный взгляд вспыхнул гневом. Он прошипел:
— Не могу поверить, что он сделал это. — И начал нервно расхаживать взад‑вперёд.
Я хотела спросить, о чём он говорит, но была слишком раненной, растерянной и сбитой с толку. Он продолжил, прежде чем я нашла слова.
— Когда я сказал ему нанять вас, я и подумать не мог, что он окажется настолько глуп, чтобы…
— Когда вы что? — перебила я.
Он остановился, его взгляд метнулся к моему лицу.
— Ничего.
— Не ничего. Вы сказали ему нанять меня? — Я закрыла глаза, униженная и раздавленная, когда всё встало на свои места. — Конечно, вы это сделали. Наверное, умоляли его нанять меня. Конечно, это была не просто удача. Это были вы и ваше вмешательство.
— Вмешательство? — Он уставился на меня с оскорблённым видом. — Я пытался позаботиться о вас.
Позаботиться обо мне. Словно я была раненой птицей, о которой ему нужно было поухаживать, прежде чем отпустить на волю, а потом похлопать себя по спине за проявленное милосердие.
— Тогда зачем это скрывать? — Я понимала, что на самом деле меня злит не его помощь. Меня злило то, что я хотела от него гораздо большего. — Если в том, что вы умоляли брата взять меня на работу, не было ничего оскорбительного, тогда почему…
— Потому что вы упрямая, до безумия независимая и всегда с неохотой принимаете помощь, — сказал он с обвиняющим взглядом. — А когда я увидел, как вы здесь изо всех сил стараетесь выжить, — он ткнул пальцем в промёрзшую грядку сада, — слишком худая, понурая, голодная и на грани выселения, — я должен был что‑нибудь сделать. И я не собирался позволить вашей гордости встать на моём пути.
Охваченная болью и унижением, я дышала короткими рывками и моё дыхание вырывалось в холодный воздух маленькими облачками.
Он должен был помочь. Чувствовал, что обязан помочь. И вместо того чтобы предложить мне дом и место в своём сердце, он спихнул меня своему брату.
Я сглотнула и сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки, окутывая себя благоразумием и прагматизмом, как плащом.
— Что ж. Хорошо, что вы это сделали, — признала я. — Благодаря этому я и мои сёстры обеспечены. А после того, как я выйду замуж за мистера Лок… за Александра…
Он вздрогнул.
— …я буду в безопасности, и вам больше не придётся обо мне беспокоиться. — Я постаралась вложить в свои слова как можно больше доброты. Он поступил хорошо. Я могла это признать. То, что я хотела от него гораздо большего, не означало, что он сделал что‑то не так.
Его лицо смягчилось, вновь наполнившись состраданием.
— Я всего лишь хотел помочь. И до сих пор хочу. Если это не то, чего вы хотите…
Я покачала головой и отступила на шаг. Очевидно, он был рад поцеловать меня, но не хотел ничего большего. И за это я не могла его винить. Поцелуй и свадьба были совсем разными вещами, особенно когда я настолько ниже его по положению. Тот факт, что его брат готов жениться на мне, имел смысл лишь потому, что Александру на самом деле не нужна жена. Он уже имел её. Ему нужна была лишь мать для своих детей.
— Вы и так достаточно помогли. Я буду благодарна вам вечно, — слова душили меня, когда я их произносила. — Но я больше не стану втягивать вас в свои проблемы. А теперь, если позволите, у меня есть дела.
Я убежала, чтобы он не увидел моих слёз. Ушла без прощания, и он меня не остановил. Не окликнул, не попытался задержать. Слёзы хлынули по моему лицу ещё до того, как я добралась до двери.
Надежда, которая так ярко вспыхнула во мне, теперь отдавала пеплом на языке. Надежда — опасная штука. Когда начинаешь надеяться, на кону оказывается гораздо больше, а боль от утраты всех этих «а что, если» и «могло бы быть» оставляла меня опустошённой. И всё же винить мне было
