Ты этого не заслужила. Я надеялся для тебя на лучшее.
Меня снова сотрясла дрожь, и я выдохнула сквозь слёзы:
— Спасибо.
— Я буду там, — сказал он, и его грудь глухо загудела у меня под ухом. — Когда ты поставишь этот мир на колени.
Я отстранилась, когда он протянул мне мой плащ. Я совсем о нём забыла — должно быть, он подобрал его для меня на арене. Я коснулась серого капюшона, шершавой ткани — ещё одного дома, который не умела ценить.
— Я никогда раньше не была одна. По-настоящему.
— Всегда оставайся собой. И помни: это твоя Судьба. Она дана тебе не просто так — и она даст тебе силу, которая тебе понадобится. Ты — Брат Ивенфолда. Теперь и навсегда.
Я накинула серый плащ на плечи, чувствуя его успокаивающую тяжесть, и натянула капюшон. Я смотрела на Нить, запоминая борозды на его лице. Я надеялась увидеть их снова — прежде чем они станут ещё глубже.
А потом я повернулась к докам и побежала быстрее, чем когда-либо в жизни. Едкий запах дыма щипал глаза и выворачивал желудок.
Любовь.
Вот что я чувствовала в Нити. Я знала — это было для меня. Я не знала, когда заслужила её, но это сломало во мне что-то — почувствовать её и оставить позади. Он был четвёртым, кто меня любил. И я теряла и его тоже.
Мои родители были за многими землями отсюда. Сета нигде не было.
И снова у меня не осталось никого.
Но у меня было за что держаться, даже когда крики и вспышки горящей плоти вспыхивали за моими веками всякий раз, стоило мне их закрыть.
У меня всё ещё была моя Судьба.
И теперь я знала её состояние — полностью, без остатка, без малейшей возможности что-либо изменить.
Я должна выйти замуж за Лангнатина, Принца-Дракона из Земель Зрения. Я должна выйти замуж за человека, который только что убил четырёх мужчин лишь затем, чтобы увидеть, как моя Судьба Сломается у него на глазах.
Стать тем, что ему нужно. Невестой, от которой он не сможет отказаться.
Слова Нити крутились у меня в голове, и когда мои ноги застучали по деревянному настилу причала, я точно знала, куда должна идти. Потому что я знала, чего ищет Лангнатин. И, клянусь своей кровью, я не позволю ему это получить.
Падающий снег цеплялся за пряди волос, спадавшие мне на лицо. Я смахнула их, не ослабляя хватки на волчьей лапе. Я засунула разжёванные листья за щёку, чтобы можно было выдохнуть. Облако пара вырвалось в ночное небо, когда он заскулил.
— Не дёргайся, — прошептала я, снова сжимая лапу. — Осталось совсем чуть-чуть.
Шип был скверный — глубоко вонзился в бархатистую подушечку его огромной лапы. Он был ещё подростком, но по размеру его лап этого было не сказать.
Я выдернула колючку и в то же движение вытащила листья изо рта, плотно прижав их к нижней стороне его лапы. Волк снова заскулил, рванулся из моей хватки и щёлкнул зубами в мою сторону.
Я уже собралась отдёрнуться — и тут меня сдержало что-то новое. Словно слово пронеслось по ветру, или в моей голове, или между деревьями.
Больно.
Я вздрогнула, но не перестала прижимать листья к сочащейся, кровоточащей ране. Тогда на меня накатила странная, одновременно чужая и знакомая ясность: в его щёлкающей пасти не было настоящего намерения укусить. Как я знала это наверняка — и сама не смогла бы сказать. В тот миг я просто чувствовала это, понимая через прикосновение, что он реагирует из страха и боли, а не из желания навредить.
Я не ощущала его чувств глубже этого — если у него вообще была такая глубина, какую я научилась читать у людей.
Скорее это было похоже на чтение выражений на лице ребёнка: я могла уловить лишь самый базовый слой состояния зверя, потому что животные не умеют его скрывать и знают только первичные эмоции жизни. Это было не то же самое, что моя сила — людей я читала иначе. Читать человека — значит нырнуть в подводный мир, созданный кем-то другим, в целое море опыта, влияющего на каждый выбор. А здесь — будто рябь на мутной луже. Отголосок намёка.
Я держала его изо всех сил, зная — не своей силой, а самым обычным человеческим инстинктом выживания, — что, если бы он действительно захотел, был бы куда сильнее меня. Если бы он хотел уйти, он бы вырвался в тот же миг, как только я схватила его хромающую лапу.
— Я знаю, знаю, — пробормотала я.
Я отпущу его через секунду, как только хотя бы немного сока травы таппенлид впитается. Это поможет заживлению — хотя ему было всё равно. Он знал только, что я схватила его, и теперь ему больно ещё сильнее.
Волк вонзил когти в заснеженную землю и снова рванулся. Мне пришлось упереться ботинком в корень дерева, чтобы не повалиться вперёд. Лицо горело от морозного ночного воздуха, окоченевшие пальцы сжимали его лапу, пока я отсчитывала секунды. Ещё чуть-чуть.
Как только я досчитала до тридцати, я отпустила зверя. Он метнулся прочь с ещё одним жалобным скулением; пятно более светлой шерсти на правом боку мелькнуло напоследок, прежде чем он исчез среди густых, тёмных, призрачных деревьев.
Я плюхнулась на землю, обхватив колени руками, и молча смотрела туда, где пропал его хвост.
Мне было его жаль, конечно. Детёныш был один, и я не понимала почему. В округе бродила большая стая — я видела её или её следы каждый год. И всё же этот волчонок был не с ними.
Ему было, может, всего несколько месяцев, и, похоже, у него была своя маленькая охотничья территория, в которую входил и мой крошечный клочок дикой земли. Он, если уж на то пошло, скорее боялся меня. Я была уверена, что это скоро пройдёт, когда он дорастёт до своего настоящего, взрослого размера.
Но главная причина, по которой я помогла ему в ту ночь, была совсем не в альтруизме.
И теперь во всём этом появилась новая странность. Я знала — для меня было неестественно хоть как-то чувствовать зверя. Было ли это из-за моей силы или чего-то более тёмного — я не могла сказать. Может, это было просто моё одиночество, нашедшее родственную ноту в природе. Два существа, которым не суждено быть одним. В
