стоявший у стеллажей, ловко подхватил заказ, упаковывая мазь в промасленную бумагу. Он больше не выглядел как беглый преступник или уставший от жизни старик. В чистом переднике с аккуратно подстриженной бородой, он казался важным управляющим, и эта роль ему подходила. Элеонора в углу у печки разливала травяной чай для тех, кто ждал своей очереди, и её тихий смех вплетался в общую мелодию лавки.
Я окинула взглядом помещение. Полки ломились от товаров. На самом видном месте в лучах солнца сияли тёмно-синие флаконы с моим главным эликсиром — тем самым, что спас сына Лиры. Теперь за ним приезжали даже из соседних городов.
Я чувствовала себя сильной. Я больше не была той заплаканной женщиной, которую бросил муж и которая готова была спрятаться в лесной норе. Я была Хозяйкой.
Колокольчик звякнул снова.
Но на этот раз звук показался мне другим — не весёлым приветствием, а тревожным, надтреснутым набатом.
Предчувствие.
В лавку ворвался порыв ветра, заставив пламя свечей испуганно затрепетать. Разговоры стихли.
На пороге стоял мужчина.
Высокий, в дорогом пальто из тёмно-синего сукна, подбитом мехом чернобурки. На его руках были перчатки из тончайшей кожи, а на пальце правой руки, даже сквозь перчатку, угадывался массивный перстень с родовым гербом.
Лорд Альдориан. Мой бывший муж.
Время остановилось. Я слышала только стук собственного сердца, гулкий и тяжёлый, отдающийся в висках.
Он медленно снял шляпу, стряхивая с полей несуществующие пылинки, и окинул лавку взглядом. Его глаза, холодные и серые, скользнули по пучкам трав под потолком, по простым деревянным полкам, по Герберту, застывшему с банкой мази в руках, и, наконец, остановились на мне.
В этом взгляде было всё, что я так хорошо помнила: брезгливость, высокомерие и снисходительная жалость.
— Мило, — произнёс он, и его бархатный голос, когда-то казавшийся мне самым прекрасным звуком на свете, теперь резанул слух фальшью. — Играешь в лавочницу, Эмилия? Весьма... мило.
Первым моим порывом было сжаться. Спрятаться за прилавок, исчезнуть, стать невидимой, как я делала это последние годы нашего брака. Старый страх, липкий и холодный, поднял голову.
Но затем я посмотрела на свои руки. На пальцах — следы от сока ягод Ригил, кожа огрубела от работы с землёй и ступкой. Руки труженицы. Руки женщины, которая выжила своим трудом.
Я выпрямила спину. Вздохнула глубоко, впуская в лёгкие воздух моей лавки, и страх отступил, сменившись ледяным спокойствием.
— Зачем ты пришёл, Альдориан? — спросила я ровно. — Не помню, чтобы ты жаловался на здоровье. Хотя совесть я, увы, не лечу.
По лавке пронёсся тихий шепоток. Марта прикрыла рот ладонью.
Альдориан слегка приподнял бровь, словно удивлённый тем, что мебель вдруг заговорила. Он прошёл к прилавку, небрежно отодвинув плечом какого-то посетителя.
— Я получил письмо, — он поморщился, доставая надушенный платок. — Добрые люди сообщили мне, что ты бедствуешь. Что связалась с каким-то сбродом и позоришь моё имя, торгуя корешками на потеху черни.
«Элвин», — вспыхнуло в голове. Конечно, это дело рук почтальона. Кому ещё придёт в голову подобная низость.
— Твоё имя? — я усмехнулась. — Я вернула тебе твоё имя вместе с подписанными бумагами. Здесь я — Эмилия Скай. И я не бедствую.
Он оглядел меня с ног до головы, задержавшись на простом, но качественном шерстяном платье, на аккуратной причёске. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Он ожидал увидеть меня в лохмотьях, рыдающую у разбитого корыта. Мой успех его уязвил.
— Довольно, Эмилия, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Я пришёл не спорить. Я пришёл проявить великодушие.
Он наклонился ближе, понизив голос, чтобы нас не слышали остальные, хотя в мёртвой тишине лавки слышно было каждое слово.
— Собирайся. Я забираю тебя обратно в столицу.
Я моргнула, не веря своим ушам.
— Что?
— Ванесса... — он скривился, словно съел лимон. — Она оказалась... пустышкой. Красивая картинка, и только. Ни уюта, ни понимания, одни капризы и траты. Мне нужна жена, Эмилия. Удобная, тихая жена, которая умеет вести дом и не задаёт лишних вопросов. Ты справлялась с этим сносно.
Он говорил это так просто, так буднично. Словно предлагал переставить вазу с одной полки на другую.
— Я готов простить тебе эту нелепую выходку с побегом, — продолжал он, видя моё молчание. — Мы забудем позорный эпизод. Закрывай свою лавочку. Карета ждёт.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает не гнев, нет. Отвращение. Как я могла любить этого человека? Как могла страдать по этому напыщенному, пустому павлину, который видит в людях лишь удобные функции?
Он не любил меня. Он просто хотел вернуть свою любимую игрушку.
— Нет, — сказала я.
Улыбка сползла с лица Альдориана.
— Что ты сказала?
— Я сказала «нет», — повторила я громче, глядя ему прямо в глаза. — Я не вернусь. Мне не нужно твоё «прощение», потому что мне не в чем каяться. Здесь я дома. Это моё дело. И я счастлива. Без тебя.
Лицо Альдориана пошло красными пятнами. Маска благородного лорда треснула, обнажив уязвлённое самолюбие мелочного тирана.
— Ты смеешь мне отказывать? — прошипел он. — Мне? Ради чего? Ради этой дыры? Ради запаха навоза и гнилой травы?
Он резко протянул руку через прилавок и схватил меня за запястье. Его пальцы впились в кожу больно, до синяков.
— Ты забываешься, Эмилия! Ты принадлежишь мне, и ты поедешь со мной, хочешь ты того или нет!
— Отпусти! — крикнула я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.
Герберт дёрнулся было ко мне, но Альдориан, не глядя, отшвырнул старика к стене. Покупатели в ужасе шарахнулись к дверям.
— Ты поедешь, — процедил он, дёргая меня на себя так, что я ударилась грудью о прилавок. — Хватит ломать комедию. Я уничтожу эту богадельню одним щелчком пальцев...
Дверь лавки распахнулась.
Не открылась, а именно распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что с потолка посыпалась свеженькая штукатурка.
На пороге стоял Кристиан.
На нём была простая рабочая куртка, потёртые штаны, а в руках он держал тяжёлую корзину с яблоками — плату за обеды, которую он приносил с точностью часов. Обычный фермер. Сосед.
Но в тот момент, когда он переступил порог, воздух в лавке сгустился и стал ледяным. Температура упала так резко, что изо рта вырвался пар.
Кристиан приблизился.
Он поставил корзину на пол. Медленно. Тяжело.
А потом поднял глаза на Альдориана.
Я никогда не видела у Кристиана такого взгляда. В нём не было ни привычной насмешки, ни раздражения, ни даже гнева. Абсолютная, уничтожающая тьма. Сила, перед которой хотелось упасть на колени.
Казалось, король смотрел на взбунтовавшегося холопа.
— Отпусти её руку, — произнёс Кристиан.
