живые образы миров.
Воздух замка пах озоном, старыми книгами и жизнью. Непривычной, хрупкой, но такой настоящей. Свет сфер мягко лился сверху, освещая знакомые черты лица Казимира, который стоял рядом, всё ещё держа меня за руку, и смотрел вокруг с выражением глубокого, безмолвного удовлетворения.
А потом я почувствовала. Сначала как лёгкое головокружение, как прилив тепла к вискам. Потом — как глубокий, мощный гул, поднимающийся из самых недр моей души. Он нарастал, заполняя каждую клеточку, возвращая ощущение полноты, мощи, связи с чем-то бесконечным. Моя сила, она возвращалась. Не яростным потопом, а мощной, уверенной рекой, вливающейся в свои берега. Я зажмурилась, инстинктивно пытаясь сдержать её, но тут же почувствовала его руку на своём плече — лёгкое, успокаивающее давление.
— Не бойся, — сказал он тихо, только для меня. — Не сдерживай. Прими. Это часть тебя.
Я открыла глаза, сделала глубокий вдох и отпустила. Сила хлынула, окутав меня лёгким, переливающимся сиянием, знакомым и родным. Казимир смотрел на меня, и в его глазах светилась та самая улыбка — гордая, нежная, полная безграничной веры.
— Добро пожаловать домой, Марья, — произнёс он. И эти слова значили больше, чем все королевства мира.
Глава 34
Иван
Триумф был сладок, как перезрелая слива, и жёсток, как удар поддых. Солнечный Град ликовал. Колокола гудели до самого вечера, с улиц не смолкали песни и крики «Горько!». Народ видел во мне героя, победителя чудовища, спасителя принцессы. А я стоял на ступенях главного храма, рядом с ней, и мне казалось, что весь мир теперь лежит у моих ног, податливый и готовый.
Марья. Моя Марья! Она стояла в этом ослепительном белом облаке парчи и кружева, такое хрупкое, такое бледное. Её глаза, обычно такие живые, были опущены, ресницы отбрасывали тени на щёки. Когда священник произнёс: «Можете поцеловать невесту», — я с победоносной улыбкой наклонился к ней. Но она чуть отстранилась, лёгкий, едва уловимый жест, и подставила мне для поцелуя щёку. Холодную, как мрамор.
В толпе прокатился сдержанный смешок — «Ах, какая скромница!». Я фыркнул, скрывая досаду, и чмокнул её в щёку. Её кожа пахла цветами и чем-то неуловимо чужим. Но какая разница? Главное — формальность соблюдена. Она — моя! Королевство — моё!
Пир был великолепен. Залы дворца ломились от яств. Я восседал на новом троне, который велел поставить за место старого, и поднимал кубок за кубком. Ко мне льнули, заискивали, называли «ваше величество». Я ловил на себе восхищённые взгляды молодых дворянок. Марья сидела рядом, почти не касалась еды, лишь машинально улыбалась в ответ на тосты. Она была красивой куклой, идеальным завершением картины моей победы.
Ночью, когда свита разошлась и мы остались в королевских покоях, я подошёл к ней. Она стояла у окна, смотря в темноту, её силуэт был тонким и беззащитным.
— Ну, жена, — сказал я, кладя руки ей на плечи. — Праздник окончен. Пора и о своём подумать.
Она вздрогнула, как от прикосновения раскалённого железа, и выскользнула из-под моих рук.
— Иван, я… я так устала. Вся эта суета… И мысли… — её голос был тихим, прерывистым. — Не сегодня. Пожалуйста. Я не могу.
Во мне что-то ёкнуло — злое, нетерпеливое.
— Что значит «не могу»? Мы муж и жена!
— Я только что видела смерть! — вырвалось у неё, и в её глазах на миг вспыхнуло что-то настоящее — боль, отвращение? — Он умер у меня на глазах! Это… это слишком свежо. Я в трауре. Дай мне время. Хотя бы немного.
Траур? По Кощею? Смех, горький и ядовитый, застрял у меня в горле. Но я сдержался. Всё ещё играл роль благородного спасителя.
— Ладно, — сквозь зубы сказал я. — Как скажешь. Но недолго.
«Недолго» растянулось на неделю. Дни текли, наполненные делами власти — приёмы, указы, инспекции казны. Каждый вечер я приходил к ней. И каждый вечер она находила новый предлог. То голова болит от дневной суеты, то вспомнила что-то страшное из заточения, то просто не готова, просит ещё день. Она говорила это тихо, опустив глаза, её пальцы теребили складки платья. Она была как стена из пуха — вроде мягкая, но непробиваемая. Моё раздражение копилось, превращаясь в холодную злобу. Я завоевал королевство, сокрушил колдуна, а эта девчонка смеет меня от себя отшивать?
А ещё был её отец. Старый король-маг. Он смотрел на меня глазами, в которых не было ни радости за дочь, ни благодарности. Только нарастающая, молчаливая тревога и понимание. Он видел. Видел, каким я стал. Видел, как его дочь угасает. Он начал задавать вопросы. Сначала осторожно, о делах управления, о том, не слишком ли я тороплюсь с реформами. Потом — прямее. О Марье. «Она не выглядит счастливой, Иван». Его тихий, спокойный голос резал мне слух, как ножовка по кости.
Он мешал. Он был живым укором, напоминанием о том, что эта власть не совсем моя. Что есть кто-то, кто помнит, каким я был, и кто может догадываться, каким стал.
Однажды, после особенно напряжённого совета, где старик осмелился оспорить моё решение о новом налоге, я вскипел. Я вызвал к себе капитана своей гвардии, того самого Семёна. Его лицо было теперь всегда бледным и застывшим, когда он смотрел на меня.
— Король, — сказал я, расхаживая по кабинету, — устал. Годы, потеря дочери, стресс… Они сказались на его разуме. Он начинает говорить странные вещи. Путаться. Это опасно. Для него самого и для стабильности королевства.
Семён молчал, понимающе.
— Ему нужен покой и лечение. Уединение. — Я остановился у окна, глядя на шпили города, моего города. — В Северной башне. Та, что над старыми архивами. Там тихо, просторно, вид хороший. Пусть там отдыхает. Обеспечьте ему все удобства. Книги, еду, слуг. Но чтобы никто не тревожил его без моего приказа, и чтобы он… никого не тревожил. Понятно?
Семён кивнул, один раз, резко. В его глазах не было ни сочувствия, ни возмущения. Только пустота и готовность выполнить приказ. Я знал — он боялся меня. Боялся той тьмы, что теперь жила во мне. Этот страх был лучшей гарантией верности.
На следующее утро «благородный король Иван» объявил, что, движимый заботой о здоровье тестя, переводит его в более спокойные покои для отдыха и лечения. Были шёпоты, недоумённые взгляды,
