бушевала буря. – Я врач. Моя первая заповедь – не навреди. Но вторая – сделать все возможное для пациента. Я прожил жизнь в тени, в борьбе, в этой вечной войне с болью других. У меня не было ничего, что стоило бы беречь. Ничего, кроме работы. А потом появилась ты и стала смыслом этой работы. И смыслом всего остального. Если моя жизнь может стать ценой за твою свободу, твою целостность… что ж, это честная сделка.
Он говорил это так, будто обсуждал схему операции, но каждое слово било меня, как плеть бьет каторжника.
Кайл готов был отдать свою жизнь, чтобы жила я! И искренне верил, что я приму эту жертву!
– Ты с ума сошел! – воскликнула я, схватив его за рукав. – Ты не понимаешь? Я не хочу такой свободы! Я не хочу жить в мире, где тебя нет!
Кайл вздохнул. Дотронулся до моего плеча, словно желал приободрить или утешить – но я видела, что он уже принял решение, и знала, что не смогу его отговорить.
Все напрасно.
– Ты будешь жива, – настаивал он, и в его голосе впервые прозвучала надтреснутая нота. – Ты будешь здорова. У тебя будет будущее. Ты уже столько знаешь, Лина. Ты способна на большее, чем просто быть ассистенткой. Ты могла бы возглавить это место. Продолжить мой труд без меня.
“Без меня”. Эти два слова прозвучали как похоронный звон. Я смотрела в лицо Кайла, в эти серо-зеленые глаза, которые сейчас смотрели на меня с такой невыносимой нежностью и решимостью, что сердце разрывалось на части.
– А кто будет спасать тебя? – прошептала я, и голос мой сорвался на шепот. – Ты думаешь, я смогу работать здесь, в этих стенах, где каждый уголок будет напоминать мне о тебе? О том, что ты был? Я сойду с ума! Я лучше умру здесь и сейчас, чем стану причиной твоего…
Слезы текли по моему лицу ручьями, я трясла Кайла за руку, как будто могла встряхнуть и выбить эту безумную идею из его головы.
– Лина, – он произнес мое имя так тихо и бережно, что я замерла. – Дорогая моя. Неужели ты думаешь, что я смогу жить, зная, что каждую минуту ты на волоске от гибели? Что любая ссора, любой сильный всплеск энергии может тебя убить? Что я обрек тебя на вечное заточение, потому что был слишком слаб, чтобы найти выход? Моя жизнь и так была посвящена боли других. Пусть теперь она будет посвящена твоему счастью. Даже если я не смогу его видеть.
Он поднял руку и очень осторожно, почти не касаясь, провел тыльной стороной пальцев по моей мокрой от слез щеке. Его прикосновение было теплым и живым. Пока еще таким живым…
Глава 20.1
– Я люблю тебя, – сказала я сквозь рыдания. Эти слова вырвались сами, как последний аргумент, как последняя попытка достучаться. – Я люблю тебя, Кайл. И если ты сделаешь это… Господи, тогда ты убьешь и эту любовь во мне. Потому что ей не к кому будет возвращаться. Ей не на кого будет опереться. Я не смогу, понимаешь? Я не смогу потерять тебя и жить дальше. Не заставляй меня пытаться.
Доктор Дормер замер. Его рука дрогнула на моей щеке. В его глазах, таких ясных и твердых секунду назад, что-то надломилось и проглянула вся его собственная, немыслимая боль от того, что единственный выход, который он нашел, причинял мне такие страдания.
– Лина… – его голос сорвался. Кайл не знал, что сказать.
И тогда я поднялась на цыпочки, обвила руками его шею, притянула к себе и поцеловала.
Это была атака – отчаянная, яростная, полная слез и соли. Я вложила в этот поцелуй все, что чувствовала: и страх, и боль и эту всепоглощающую безумную любовь, которая росла во мне все эти недели. Я целовала Кайла так, будто хотела передать ему через прикосновение губ всю силу жизни, которую он собирался отвергнуть.
Он замер на мгновение, ошеломленный. Потом обнял и прижал меня к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание, и откликнулся на поцелуй.
Сейчас он был полным той самой, невысказанной боли и страсти, которые Кайл так тщательно скрывал. Это был поцелуй прощания и причащения одновременно. Поцелуй человека, который впервые за долгие годы позволил себе почувствовать что-то для себя, зная, что, возможно, чувствует это в последний раз.
И мы стояли так, посреди моей больничной комнаты, в луче тусклого газа, и мир сузился до точки соприкосновения губ, до биения двух сердец, одно из которых предлагало себя в жертву за другое.
Кайл оторвался первым. Его дыхание было прерывистым, глаза блестели влагой, которую он яростно сгонял. Кайл прижал лоб к моему, и его голос, когда он заговорил, был хриплым от сдерживаемых эмоций:
– Это именно то, что я не могу потерять. И именно поэтому я должен это сделать. Чтобы все это у тебя осталось. Чтобы ты могла чувствовать это с кем-то другим. Когда-нибудь.
– Никогда, – прошептала я, прижимаясь к нему. – Никогда не будет никого другого. Выбирай.
Он отстранился. Его лицо снова стало маской врача, но теперь эта маска была изломана, и сквозь трещины сочилась агония.
– Я уже выбрал, – сказал доктор Дормер глухо. – Еще когда увидел тебя на том операционном столе, с червем в горле. Я выбрал тебя. И сейчас я делаю этот выбор окончательным.
Он развернулся и быстрыми шагами вышел в коридор. Я бросилась за ним.
– Кайл! Нет! Выслушай меня!
Он не оборачивался – шел по коридору к своему кабинету, а я бежала следом, хватая Кайла за руку, но он отстранялся, не глядя.
Доктор Дормер распахнул дверь своего кабинета, вошел и резко дернул за шнур звонка для сестры. Через мгновение в дальнем конце коридора появилась медсестра с непроницаемым лицом.
– Сестра, – голос Кайла звучал металлически четко, без тени колебаний. – Нужно подготовить операционную номер один к процедуре тонкой энергетической экстракции. Полный комплект инструментов для нейросимпатэктомии и кардио-энергетического шунтирования. И найдите в архивах все, что у нас есть по “Тихому Собранию” и контактам с ними. Немедленно.
Медсестра, ничуть не удивившись, кивнула и удалилась выполнять приказ. Кайл наконец обернулся ко мне. Его лицо было бесстрастным, но в глазах плясали черные демоны отчаяния.
– Нет! – закричала я изо всех сил,
