– Я говорю всего лишь как друг, – обиженно произнес Хардвик. – Ты не способен заглянуть к себе в душу.
– Мне нет нужды делать это.
Хардвик несогласно покачал головой:
– Ты ошибаешься, мой друг. Нет мужчины, который нуждался бы в этом больше тебя.
– Я уже мог бы заниматься своими нуждами, если бы не имел несчастья столкнуться с тобой, – огрызнулся Алекс, но Хардвик уже ушел.
Леди Гальяна взяла его за руку и потянула за собой вверх по витой лестнице.
К несчастью, с каждым шагом слова Хардвика молотом стучали в голове Алекса. Своим вмешательством этот негодяй добился, по крайней мере, одной из своих целей.
Он испортил Алексу вечер.
Что касается других его высказываний, то он понапрасну сотрясал воздух. Алексу совсем не нужно было заглядывать в свою душу. Он и так уже все знал.
Слишком хорошо знал.
Он действительно полюбил Мару Макдугалл.
Да пощадят его святые!
Тик, тик, тик.
Мара ворочалась в кровати. Несколько раз стукнув кулаком по одной подушке, она накрыла голову другой. Когда ее часы стали такими до абсурда громкими? Тик, тик, тик. Они больше походили на Биг Бен, чем на дорожные часы размером меньше ладони.
– О-о-ох, хватит, – взмолилась она, переворачиваясь на живот, и уткнулась в подушку. Почему бы ей просто не признать очевидное? Она точно знала, когда тиканье стало таким раздражающим.
В ту самую секунду, когда в ее сне возник Горячий Шотландец и замаячил над ней, такой неотразимый в своем большом пледе, с мерцающей на плече огромной кельтской брошью, и его горским величием свисавшим прямо над ней!
Она с трудом вздохнула, и ее пальцы впились в подушку. По правде говоря, не долго оно свисало.
Потребовался лишь ее испуганный вдох, чтобы оно вытянулось в полную длину. И лишь один ее взгляд, чтобы она возбудилась и затрепетала. Его набухшее и удлинившееся достоинство, представляло собой чистейшее эротическое зрелище, которое погубило ее. Истекая страстью, она утонула в отчаянии, сомневаясь, что эта страсть когда-нибудь будет утолена.
Она до сих пор была мокрой.
Все еще до боли возбужденной.
Пылала и дрожала так же, как тогда, когда дотянулась до него и сжала пальцы вокруг его твердости, упиваясь жаром, шелковистостью и упругостью, когда гладила ее, когда изо всех сил старалась услышать стоны его удовольствия, а не постоянное тиканье своего дорожного будильника.
Но крошечные часы победили, их надоедливый стук пересилил поощрительное урчание ее сексуального горца, а потом она уже не слышала ничего, кроме тиканья, и даже длинная мужская твердость оказалась не более чем толстой складкой пледа Макдугаллов, сильно сжатой в ее руке.
Очень толстой складкой.
Мара застонала. От вожделения внутри у нее все горело, чувство неудовлетворенности почти убивало ее.
– Проклятье! – крикнула она и сморгнула с ресниц жгучие слезы ярости.
Он был так близко!
Она чувствовала его в своей ладони, вдыхала густой мускус его чистого мужского аромата. Одно-два движения руки, и она знала, что он извергнется на плед, а потом подомнет ее под себя и возьмет со всей яростной и безотлагательной страстью, в которой она так нуждалась.
– Не-е-ет, – она ощутила приступ удушья. У нее так сильно болело внутри, что она едва дышала. Она подавила рыдание и усилием воли попыталась заставить тело прекратить желать его, попыталась заставить себя игнорировать безумное сжигающее пламя и свое разбитое сердце.
Но адское тиканье становилось громче с каждой секундой, и каждый металлический щелчок сводил ее с ума. Стукнув руками по подушке, она подняла голову и впилась глазами в доставшие часы.
Два-тридцать утра.
Она не сомкнула глаз.
Конечно, никто не мог осудить ее. Сев, она подложила под себя несколько подушек и оглядела спальню, найдя ее в худшем состоянии, чем она опасалась. Ночные тени совершенно не скрывали разруху. Чертополоховая комната выглядела так, будто ее разграбил и разрушил безумец.
Безумец по имени Мара Макдугалл.
Она захохотала и хлопнула себя по щеке. Кто, кроме ненормального, стал бы прислушиваться к совету чокнутой женщины, типа Пруденсии, и превращать изысканную комнату, годившуюся для принцессы, в нечто похожее на приют для всяких ясновидящих и других сумасшедших последователей шарлатанов и хиппи.
Как печально.
Вся ее жизнь была печальной.
А самым печальным было мучительное разочарование от потери сна. Милостивый боже, даже в несуществующем теле Горячий Шотландец источал больше чувственности, чем любой другой мужчина из плоти и крови, с которым она когда-либо сталкивалась.
И она хотела его.
Призрак он или нет. Ее это вовсе не волновало.
Если бы она только могла целовать его, прикасаться к нему, не боясь, что он исчезнет, она умерла бы счастливой женщиной. Ему даже не обязательно по-настоящему брать ее, если он не может. Достаточно было бы просто уютно устроиться с ним перед огнем и наслаждаться его улыбкой и хриплым низким голосом.
Если бы только она могла быть рядом с ним.
Но она очень сомневалась, что могла, и несправедливость этого факта сокрушала ее.
В течение всей ее жизни каждая предположительно хорошая вещь всегда имела какой-то подвох. В каждой чашке супа плавала муха. И все, что она желала, всегда было на расстоянии прыжка впереди нее, в нескольких дюймах от ее руки.
Особенно любовь.
– Любовь, – она горько усмехнулась, схватила с подушки раздавленный дельфиниум и бросила его в сторону камина. Он пролетел по многообещающей дуге и упал в конце кровати. Как и многое в ее жизни, цветок не достиг цели, а вместо этого со шлепком врезался в один из столбиков и вялым комком свалился на покрывало.
Нет, вонючим комком.
Мара сморщила нос. Неудивительно, что она не может спать. В комнате ужасно смердило. Влажная шерсть, мертвые цветы, ладан и крепкий запах горелого шалфея отравили воздух во всей спальне.
Американская наследница шотландского замка умерла, задохнувшись от дыма заговоренных курений.
Ха! Такая газетная шапка дала бы языкам много работы. Дома и не только. Сдув прядь с глаз, она представила последствия.
Смешки и позор.
Глаза-бусинки ведьмы с Керн Авеню вспыхнут удовлетворением «Я знала, что она плохо кончит». Унижение и горе ее отца. Милый поверенный Комб, переполненный виной и раскаянием. Дым против призрака – смех, да и только. Ее губы дернулись в улыбке.
Слава Богу.
Если в ее тяжелом состоянии она может видеть юмор, значит, она не совсем потеряна.
