в свои руки. Он считал, что может договориться с драконами. Создать союз. Скрепленный… браком.
Она сжала руки в коленях так, что костяшки побелели.
— Он и твоя мать… они выкрали драконенка. Маленького, беспомощного… Они думали, что смогут вырастить его здесь, при дворе. Приучить к нашим традициям, сведут с принцессой. Сделать своим. Это было безумие. Самонадеянное, глупое безумие.
Я слушала, не дыша. Правда, которую я подсознательно чувствовала, оказалась страшнее любой лжи.
— Мой муж… — голос Пиеры дрогнул. — Его наняли присматривать за зверинцем. Он не знал, кого ему доверили! Он просто делал свою работу… кормил, убирал… Он любил животных. И моя девочка… моя Стелла… — слезы, наконец, хлынули из ее глаз, тихие и безнадежные. — Она просто носила отцу обед. Она даже близко не подходила к клетке! Она боялась того малыша… а он… он умер от тоски по матери. Его сердце не выдержало разлуки.
Она подняла на меня заплаканные, полные неизбывной боли глаза.
— И тогда они пришли. Драконы. Они чувствуют смерть сородича. Особенно ребенка. Их горе было страшным. Их ярость — слепой. Они не разбирались. Они видели замок, где умер их детеныш, и всех в нем… всех, кто был рядом… они считали виновными. Они сожгли всех. Твоих родителей… моего мужа… мою бедную, ни в чем не повинную девочку…
Ее тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Казалось, она снова переживает тот ужас.
— Они убили невинных! Мою семью! А меня… меня не было в замке в тот день. Я выжила. Чтобы всю оставшуюся жизнь носить в себе эту боль. И эту ненависть.
Я сидела, парализованная. Моя собственная боль потери меркла перед осознанием чудовищной вины моей крови и страшной несправедливости, обрушившейся на тех, кто был рядом.
— Почему… — прошептала я. — Почему ты никогда мне не рассказала? Почему позволила мне ненавидеть их, думая, что они монстры, убившие невинных?
Пиера вытерла лицо уголком платка, и ее взгляд снова стал твердым, острым, отравленным годами вынашиваемой мести.
— И что бы я тебе сказала? Что твои родители были глупцами и преступниками, из-за которых погибли невинные люди? Чтобы ты презирала свою кровь? Нет. — Она покачала головой. — Ненависть — это сила. Чистая, простая сила. Я видела, как ты сжимаешь кулаки, когда над нами пролетали драконьи патрули. Я слышала, как ты шепчешь их имена по ночам. Я лелеяла это. Взращивала. Я рассказывала тебе истории об их жестокости, об нашей праведной мести. Я делала из тебя оружие. Потому что я — слабая. А ты… ты была принцессой. В тебе текла королевская кровь, пусть и запятнанная. Ты могла то, что было не под силу мне.
Она встала, и ее фигура вдруг показалась мне чужой и пугающей.
— И когда я увидела ту газету… это был знак. Судьба давала нам шанс. Шанс настоящей мести. Не слепой резни, а точного, изощренного удара. Ты могла подобраться к самому сердцу их клана. Не просто убить… а сломать его. Разбить сердце тому, кто теперь ими правит. Отплатить им их же монетой за все наше горе!
Голос пиеры звенел исступленной, почти безумной надеждой, которая теперь оборачивалась самым горьким разочарованием.
— Я отдала тебе последние деньги. Благословила тебя в дорогу. Я была так уверена… так горда тобой… — ее лицо исказилось. — А ты… ты предала нас всех. Ты предала память моей Стеллы. Твоего отца и матери. Ты влюбилась в него. В палача! В наследника тех, кто обратил нашу жизнь в пепел!
Пиера смотрела на меня не с материнской любовью, а с холодным, беспощадным осуждением мстительницы, чье единственное дитя оказалось бракованным оружием.
— После всего, что я для тебя сделала… после всех этих лет… ты влюбилась во врага.
Слова Пиеры повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как свинцовый дым.
Я смотрела на женщину, которая была мне матерью, и не узнавала ее. Любящие глаза стали узкими щелочками, полными фанатичной жажды мести. Мягкие руки, что всегда так нежно гладили меня по голове, теперь сжимались в кулаки, требуя крови.
Вся картина мира, которую Пиера так тщательно выстраивала годами, рассыпалась в прах, обнажив уродливый, искаженный фундамент. Она не воспитывала дочь. Она готовила убийцу. Холодное, рациональное оружие для своей личной войны.
И самое страшное — драконы… драконы были правы.
Мои родители совершили чудовищное преступление. Они украли ребенка. Они убили его своей глупостью и высокомерием. А клан Лазурных… они отомстили. Жестоко, слепо, ужасно — но в своем праве. Они не были немотивированными монстрами. Они были… семьей, потерявшей дитя.
Это осознание обрушилось на меня с сокрушительной силой. Вся моя ненависть, вся боль, вся миссия — все это было построено на лжи. На яде, который мне подливал самый близкий человек.
Сначала внутри все просто онемело. А потом… потом холод сменился огнем. Горячим, яростным, всепоглощающим гневом.
— Вон, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо.
Пиера, все еще пылая своей обидой, не поняла сразу.
— Что?
— Я сказала, ВОН! — крик вырвался из самой груди, громовой, сорванный, полный такой неконтролируемой ярости, что сама я вздрогнула от его силы. — Выйди из моей комнаты! Сейчас же!
Я вскочила, указывая на дверь дрожащей рукой. Все мое тело трепетало от адреналина и боли.
Лицо Пиеры исказилось от изумления и новой волны гнева.
— Как ты смеешь со мной так разговаривать? После всего, что я для тебя… Я твоя мать!
— Ты не моя мать! — закричала я, и в моем голосе звенели слезы ярости. — Матери не лгут! Матери не превращают своих детей в орудие убийства! Ты… ты использовала меня! Ты вырастила меня в ненависти, как… как ядовитую змею в собственной корзине!
— Я делала тебя сильной! — парировала Пиера, тоже поднимаясь, ее лицо пылало. — Я готовила тебя к правде этого мира! Чтобы ты могла отомстить за всех нас!
— За кого⁈ — истерически рассмеялась я. — За моих родителей-похитителей? За твоего мужа, который присматривал за их жертвой? Они были виноваты! ВИНОВАТЫ! А ты… ты хочешь, чтобы я убила невинного человека за чужую вину! Ты ничем не лучше них!
— Он не невинный! — взревела Пиера, ее самообладание окончательно лопнуло. — Он один из них! Его сердце должно разорваться! Он должен заплатить за все! Это единственный способ!
Эти слова, эта слепая, жестокая убежденность стали последней каплей. Я больше не могла
