лучше, чем я, и он правильно предсказывает их неохотное согласие. Они впускают нас внутрь и больше не пытаются ко мне прикоснуться. Парень, который выступал, подзывает мальчика — не старше двенадцати — и просит его показать нам пустую комнату.
И вот так все просто.
Мальчик, который выглядит слишком измученным для ребенка его возраста, ведет нас в комнату на втором этаже отеля. Он открывает дверь и жестом указывает внутрь. Затем протягивает руку и театрально откашливается.
Эйдан раздраженно фыркает, ощупывает карманы, находит серебряный доллар и кладет его в маленькую грязную ладошку.
Сейчас он не имеет смысла в качестве валюты, поскольку этот новый мир основан на бартерной системе, но он блестящий и новенький, и его почти наверняка можно обменять на что-то другое. Мальчик приходит в восторг и убегает со своим сокровищем.
Я, как ни странно, тронута этим небольшим взаимодействием, и оно ненадолго отвлекает меня от тошнотворного страха, который охватывает меня с тех пор, как мы сюда приехали.
Эйдан втаскивает меня в комнату. Закрывает и запирает дверь. Развязывает мне руки. Затем мы оба придвигаем тяжелый комод, чтобы заблокировать дверь, в качестве дополнительной меры предосторожности, пока мы здесь.
Я сажусь в изножье кровати и прижимаю руки к животу, наклоняясь вперед, пытаясь справиться с тошнотой.
Эйдан садится рядом со мной.
Если он спросит, все ли у меня в порядке, я могу дать ему пощечину. Вот настолько я на грани.
Он ничего не говорит. Просто сидит рядом со мной, тяжело дыша, пока я не выпрямляюсь.
— Я в порядке, — говорю я ему.
Он мне не верит, но и не спорит. Проверяет часы, которые были у него в кармане — старомодные, которые заводятся.
— У нас есть почти час, чтобы подождать, пока остальные не займут свои места.
— Хорошо.
— Это удобно для нас. Если бы Проныра был на месте, мне бы пришлось тянуть время.
Он всматривается в мое лицо, его губы и глаза смягчаются от того, что он видит. Он протягивает руку, словно собирается коснуться моей щеки, но опускает ее, так и не сделав этого. Вместо этого он достает свою флягу, отвинчивает крышку и протягивает ее мне.
Я делаю пару глотков воды. Беру флягу обеими руками и дышу, пока не смогу сделать еще несколько глотков.
Эйдан пьет после меня, после чего завинчивает крышку.
— Когда придет время, я снова свяжу тебе руки, но таким узлом, который ты сможешь развязать сама. Мы должны иметь возможность беспрепятственно передвигаться по зданию. Мы спустимся к задней двери. Убедимся, что она не заперта, а затем пойдем к задним воротам в стене. К тому времени они уже должны будут позаботиться об охране, и мы их впустим.
«Мы их впустим».
Вот так просто. Вот так просто.
Ни за что на свете это не обойдется без происшествий. Во-первых, у задней двери отеля будет по крайней мере один охранник. И как только мы начнем двигаться к воротам, кто-нибудь нас увидит и заподозрит неладное.
Однако я ничего такого не говорю. Это было бы бессмысленно. Эйдан знает все это так же хорошо, как и я.
Он вызвался на это задание, зная, что есть большая вероятность, что он не выберется отсюда живым.
Прошлой ночью он заявил, что не собирается приносить себя в жертву, но он совершенно точно, черт возьми, надеется на искупление. Он может сколько угодно говорить об равновесии между чашами весов, но я вижу гораздо больше, чем просто чувство вины, которое иногда мелькает на его лице.
Искупление никогда не дается легко. Иногда для этого требуется все, что у тебя есть.
Я пытаюсь отбросить боль и страх в сторону, как раньше. Загоняю их обратно в маленький темный уголок, чтобы я могла функционировать. Чтобы я не развалилась на части.
Я не могу.
Я задыхаюсь и снова наклоняюсь вперед, опуская голову между колен, когда меня захлестывает волна головокружения. Я почти теряю сознание.
Эйдан кладет руку мне на спину и проводит ею вверх, к затылку. Он не давит, не тянет и вообще не прикладывает никакой силы. Он нежно держит меня. Через минуту он начинает нежно массировать мне шею.
— Я могу это сделать, — шепчу я, когда мне удается перевести дыхание.
— Я знаю, что ты можешь.
— Я не знаю, почему я сейчас разваливаюсь на части.
— Все дерьмо в жизни преследует нас, даже когда мы пытаемся оставить его позади. Оно следует за нами по пятам. И в конце концов всегда настигает нас. Пытается победить. Оно всегда будет стремиться победить.
Я выпрямляюсь, но Эйдан не опускает руку. Теперь он держится за одну из моих кос.
— Я не позволю этому победить.
— Я знаю, что не позволишь, милая, — его глаза стали другими. В них сквозит неприкрытая нежность. — Ты всегда была сильнее меня.
Рыдание застревает у меня в горле, но не вырывается.
— Ты тоже не должен позволять этому победить.
— Я стараюсь. Я слишком долго позволял этому побеждать, поэтому допустил, чтобы это стало слишком сильным. Но сейчас я сопротивляюсь, зная, что этого будет недостаточно.
Мне не нравится, как это звучит. Обреченность. Не то чтобы он сдался, но как будто ожидает самого худшего исхода.
— Эйдан, пожалуйста. Ты тоже сможешь выжить в этом.
— Я собираюсь попробовать. Потому что, несмотря на то, как я к тебе относился, я вижу, что мое выживание будет иметь для тебя значение. Но ты можешь видеть шансы так же ясно, как и я. Мы не все выберемся из этого живыми.
— Знаю, — непрекращающиеся рыдания грозят задушить меня. Я тихо дрожу и крепко зажмуриваю глаза.
— Милая, я знаю, ты больше не можешь мне доверять. Но я не могу видеть, как тебе больно. Пожалуйста, позволь мне обнять тебя? Только на минутку.
Я должна сопротивляться. Я не должна позволять себе эмоционально полагаться на него. Но мне нужно что-то. Кто-то. И Эйдан — единственное место, где я обрела покой за все те годы, что прошли с тех пор, как моя семья была цельной. Я киваю и все еще дрожу, когда он заключает меня в объятия.
Он заключает меня в крепкие объятия, и я долго содрогаюсь в его руках, пока эмоции переполняют меня, пытаясь разорвать на части.
Клянусь, он поддерживает мою целостность.
Единственное святилище среди бурь моей жизни.
Но мир таков, каков он есть, и он никогда не изменится. И такое святилище, как это, не продержится дольше одного мгновения.
***
Когда приходит время выходить из комнаты, я беру себя в
