его усыпить⁈ Я что, оперировала его, пока он был в сознании? Ещё и на кушетке, где часть под спиной и плечами приподнята так, что он мог всё видеть⁈
Это же грубейшее нарушение врачебной этики!
Запаниковав, я нервно сглотнула и шёпотом спросила:
— Ноблард Местр?
Он ничего не ответил, продолжая всё также безотрывно на меня смотреть.
— Ноблард Местр? — я коснулась его окровавленного лица и наклонилась ближе.
Его глаза следили за моими движениями, но он молчал.
Я раздосадованно сжала кулаки. Бедный, он всю ночь смотрел, как его оперируют! Какой кошмар! Как я могла так облажаться⁈
На глаза навернулись слёзы. Права Уна: ничего я не могу сделать по-человечески.
Всхлипнув, я принесла лоток с тёплой водой и принялась ватным тампоном смывать с лица Дервина кровь, чувствуя себя ужасно виноватой перед ним.
— Ноблард Местр, почему вы ничего не сказали? — шмыгнула носом я. — Вы можете подумать, что я нарочно так с вами, но я просто испугалась взрыва и немного растерялась. Честное слово! У меня не было намерения вас мучить!
Он снова ничего не ответил, но глазами продолжал следить за мной внимательно и с какой-то жутковатой обречённостью.
— Но есть и хорошие новости, — наконец собралась с мыслями я. — Голень мы сохранили. По протоколу её предписывалось ампутировать, но у нас вроде бы неплохо получилось её пересобрать. Думаю, вы будете ходить. Может, даже за девушками бегать. Вряд ли быстро, поэтому выбирайте лучше неуклюжих, — сквозь слёзы улыбнулась я, и уголки его губ вдруг дрогнули. — Ноблард Местр? Вы меня понимаете?
— Дервин, — прошелестело в ответ.
— Дервин, — не стала я спорить с заторможенным пациентом. — Вы меня понимаете?
Ответа не последовало.
Может, нужно добавить ещё немного оптимизма?
— А ведь всё могло быть гораздо хуже. Подумаешь, нога! — нарочито бодрым тоном проговорила я. — Могло ведь и голову размозжить. Или, к примеру, пах. Для мужчины одно из самых страшных ранений… Или вот, например, если бы глаза посекло осколками и они бы вытекли, то даже самый опытный целитель ничем помочь бы не смог!
— Утешальщица из тебя, конечно, так себе, — прокряхтел Валентайн.
Я подпрыгнула на месте второй раз.
Совершенно о нём забыла!
— Вы что тут делаете? Никто тут умирать не собирается, воскрешения не требуются, — обиженно отозвалась я.
— Я кашу свою жду. Лунарочка обещала, что ты приготовишь, — ехидно заметил старый жрец.
— Вот прям сейчас пациента брошу и начну вам кашу варить! — сердито огрызнулась я, но потом вздохнула, заставляя себя успокоиться.
Жрец же не виноват, что я облажалась и не усыпила Местра перед операцией. Хорошо хоть обезболила!
Обезболила же? Нет, точно обезболила!
— Извините. Устала очень. Давайте с кашей в другой раз.
— Я всю ночь голодный сидел, ждал, когда ты закончишь, — не отставал Валентайн. — Пациента, небось, тоже кормить надо, а столовая не скоро откроется. Долго рассветника-то ждать.
Он был прав. Часы показывали, что ночь на излёте, а до рассветника ещё несколько часов.
Я собралась с мыслями и кивнула:
— Хорошо. Ждите. Только не отвлекайте.
Я ещё раз осмотрела Дервина, потом потрогала его лоб. Жара пока не было, симптомов тромбоза тоже. Принесла стакан с очень хорошим восстанавливающим зельем и спросила пациента:
— Дервин! Сами попьёте или с ложечки попоить?
Он наконец отмер: потянулся губами к стакану, который я поднесла к его рту, и позволил себя напоить, после чего его взгляд стал более осмысленным.
— Дервин, вы как? — спросила я, касаясь пальцами его щеки.
Стыдно было неимоверно, но что теперь поделаешь — урон уже нанесён.
Я ласково погладила его по высокой скуле и чисто выбритой щеке.
Он молчал.
— Дервин, вы как?
— Ты. Ты как… — надсадно прохрипел он.
Интересно, это он меня поправил или спросил?
В любом случае волновать его сейчас нельзя, поэтому с внезапным переходом на ты пришлось согласиться.
— Я в порядке. А ты как?
— Жив, — с трудом проговорил он.
— Вот и чудесно, — обрадовалась я. — Жив и двуног! А сейчас ещё и целонос будешь.
Я обновила обезболивающее заклинание, бережно вправила Дервину нос и улыбнулась: красоту не испортила, завтра лицо заживёт, останутся только желтоватые разводы, а через неделю никто уже и не скажет, что нос когда-то был сломан.
Так как он был почти раздет — бинты и кривые шорты из курсантских штанов не в счёт! — заботливо накрыла его простынкой и сверху пледом, чтобы не мёрз.
— Ты про кашу-то не забудь! — снова вырвал меня из потока мыслей голос жреца.
— Не забуду! — заверила я и отправилась в ванную комнату.
Тщательно отмыла руки, набрала воды в ведро, чтобы потом не забыть вымыть полы.
Вернулась в кабинет, заметила валяющиеся на полу окровавленные обрывки рубашки и штанин, решила всё убрать. Следом — инструменты замочила, подмела пол. Не в грязи же есть…
— Про кашу не забудь! — опять напомнил жрец
Да что ж такое! Отставила веник, принялась за кашу. Поставила греться молоко в небольшой кастрюльке, подготовила крупу. Пока оно закипало, домела с пола обрывки бинтов и одежды, ежесекундно напоминая себе о молоке.
И всё же чуть его не упустила — оно кипящей пеной поднялось над кастрюлькой, но я вовремя бросила метлу и подхватила её с плиты. Закинула в молоко крупу и травы, добавила бабушкины секретные ингредиенты: чуточку перца, а затем — ложку орехового масла для сытности и неуловимого привкуса.
Размоченные ягоды багряники уже стояли в стакане на подоконнике — Уна озаботилась этим заранее. Протёрла их через ситечко и посолила. Да, в бабушкином рецепте солить нужно было ягоды, а ложку мёда добавлять в уже готовую кашу. Именно так, а не наоборот.
Всё это время Дервин неотрывно следил за мной взглядом, отчего у меня из рук едва ли не валились солонки, ложки и ситечко. Наконец я разложила медовую кашу по двум глубоким тарелкам, а потом сверху добавила несколько ложек ягодного пюре и отдала одну порцию Валентайну. Со второй подошла к Дервину и сказала:
— Каша очень сытная. Я тебя сейчас накормлю, а потом попрошу переложить на постель и усыплю на весь день. Сон — лучшее лекарство. Завтра сделаем перевязки, проверим ожоги и то, как заживает нога.
— Я не голоден.
— Но поесть всё же стоит, — настаивала
