Прошлые жизни Евы - Инесса Мизер

— Разложи на батарее, — подсказала Эсмеральда, не отходя от Евы. — Пусть будут тёплыми. И найди что-нибудь, что можно простерилизовать вместо щипцов… или хотя бы хорошо прокипятить ножницы.

Ева, отпустив диван, провела ладонью по лицу, смахивая капли пота. Когда боль чуть отпустила, она вдруг рассмеялась — коротко, хрипло, совсем не весело:

— Вот так. Я представляла это по-другому. Свет приглушённый, музыка, Михаил рядом… А тут вы все, кастрюля кипит, и я боюсь даже представить, как это будет. Эсмеральда села рядом, взяла её руку — не сверху, а ладонь в ладонь, крепко, чтобы Ева чувствовала: это не формальная поддержка, это якорь.

— Зато мы тут... Слышишь? Мы справимся. — Она достала телефон, быстро нашла в браузере страницу про домашние роды — руки дрожали, буквы прыгали, но она заставляла себя читать.

Новая схватка пришла не волной, а стеной — тяжёлой, глухой, она придавила к дивану, заставила стиснуть зубы так, что заныли челюсти. Ева закрыла глаза, но тут же распахнула их: Эсмеральда смотрела прямо на неё, не моргая, и считала:

— Вдох… раз, два, три, четыре. Выдох… раз, два, три, четыре, пять, шесть. Ещё раз. Вдох.

Мужчины с другой стороны начали вторить:

— Раз, два, три, четыре… Выдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Воздух в комнате снова чуть дрогнул — и по углам, будто проявляясь на старой фотографии, начали возникать фигуры. Это были ангелы, архангелы и херувимы они не выглядели смущёнными. Они словно подстраивались под ритм комнаты: херувимы — маленькие, с пухлыми щёчками и серьёзными глазами — бесшумно расставляли по подоконнику крошечные светильники, и те загорались не пламенем, а мягким, ровным светом, похожим на отблеск тёплой воды. Один архангел, высокий и тихий, подошёл к окну и мягко опустил шторы, так что уличный шум стал далёким и неважным. А- тот, что раньше цеплялся мечом за тюль, — теперь просто встал у двери, будто охраняя порог, и от его присутствия в комнате как будто прибавилось воздуха. Ева отдышалась, разжала пальцы, которые до белизны вцепились в ладонь Эсмеральды, и, чуть хрипловато, но вполне отчётливо произнесла:

— Ну вот, а я думала, на родах только партнёр и акушерка. А тут собралась целая толпа болельщиков. Прямо как на финале чемпионата! Кому-то, наверное, флажка не хватает или барабана.

— Могу постучать по кастрюле, если от этого тебе будет легче! — Константин решил предложить хоть какую- то помощь.

— По ведру своему постучи. — Эсмиральда закатила глаза и постучала по голове.

Хохот разрядил обстановку.

Эсмиральда решила всех выпроводить на кухню. Толку сейчас от них не было. Надо было завершать начатый процесс, слишком интимный для чужих глаз.

— На кухню. Живо. Чай поставьте. Или просто помолчите. Но чтобы ни звука. И кастрюлю ту выключите, пока вода не выкипела совсем.

Константин, на секунду застыл, потом кивнул так усердно, будто от кивка зависела его жизнь, и попятился к дверному проёму. Михаил, всё ещё сжимавший в руках полотенце, которым вытирали ножницы, пробормотал:

— Мы… мы будем тут. Ну, на кухне. Если что — мы это сразу. Сразу!

— Знаю, — Коротко ответила Эсмеральда, уже раскладывая на чистом полотенце то, что могло пригодиться: тёплую пелёнку от херувимов, прокипячённые ножницы, ещё пару вещей, о которых лучше не думать слишком подробно. — Просто будьте там. И не придумывайте себе новых подвигов.

— Ева, рожать — это как идти через тёмный лес ночью. Можно идти одной — и страшно. А можно с фонарём и теми, кто рядом.

Схватка накатила снова, накатила резче, злее, чем все прежние, — не волной, а будто кто-то туго стянул невидимой верёвкой всё внутри и потянул. Ева закрыла и стиснула руку Эсмеральды так, что той стало больно, но она и виду не подала. И в этот миг, будто специально, чтобы разбить тяжесть одним коротким звуком, будто подтверждая её слова, херувим маленький и толстощекий карапуз тихо чихнул — совсем по-человечески, смешно и неловко. Он тут же прикрыл носик крылышком, покраснел (если ангелы вообще могут краснеть) и сделал вид, что чихнул не он, а кто-то другой, просто похожий. Ева, рассмеялась сквозь слезы. И от этого смеха боль будто споткнулась, не исчезла, но перестала казаться бесконечной. Она выдохнула, и в этом выдохе было сразу всё: усталость, страх, облегчение и крошечная, упрямая радость.

— Прости, малыш, — прошептала Ева, обращаясь то ли к херувиму, то ли к тому, кто сейчас пробивался в этот мир. — Мы тут все немножко… не по инструкции.

Эсмеральда кивнула, не отпуская её руку, голос её звучал так же ровно, как метроном в пустой комнате:

— Именно так и надо. Без инструкции. Просто дышим. И делаем следующий шаг.

Следующая схватка пришла не для того, чтобы пугать, — она пришла как работа. Тяжёлая, честная, настоящая. Она не просила разрешения, не спрашивала, готова ли Ева, — она просто была, и Ева в ней вдруг перестала сопротивляться. Вместо того чтобы сжиматься, она позволила себе собраться в тугой, горячий узел силы; вместо того чтобы бояться, она шагнула навстречу этому давлению, как шагают в холодную воду, зная, что потом станет легче.

— Вот так, — тихо сказала Эсмеральда, чувствуя, как меняется напряжение в руке Евы, как из панического оно становится собранным, рабочим. — Ты молодец. Ещё немного. Ты уже почти у финиша.

А внутри, в этой укрытой тишине, рождался новый человек. Он не выбирал время и место, не ждал идеальных условий — он просто шёл навстречу жизни, упрямо, настойчиво, по-своему смело. И Ева шла вместе с ним, шаг за шагом, вдох за вдохом, сквозь усталость, сквозь смех сквозь слёзы, сквозь нелепые, родные голоса и тихое ангельское чихание.

Когда всё наконец случилось, когда первый крик разорвал эту бережно собранную тишину. Эсмеральда на секунду закрыла глаза, будто впитывая этот звук, потом улыбнулась — так широко и светло, что даже херувим у окна чуть расправил крылья, будто сам улыбнулся в ответ. Она быстро, умело сделала то, что нужно