— У вас прекрасные отношения, у тебя и этого волка. Как вы познакомились? — Он казался печальным.
— Я его спасла. Он был в человеческом облике, ему было всего несколько лет от роду, почти подросток, он еще не мог превращаться, разве что по ночам. Его окружила пара Гебуримов, они переломали ему почти все кости, он больше не мог ни защищаться, ни шевельнуть мускулом. Когда я увидела его в таком состоянии, внутри меня взорвался огонь. И я убила их одного за другим, без пощады, а потом забрала его с собой. Я заботилась о нем, пока он полностью не поправился.
Он осушил свой бокал вина одним махом, в то время как мой был еще наполовину полон. — И как вы пришли к таким отношениям, к такой верности?
— В благодарность за то, что я спасла ему жизнь, он поклялся мне в вечной защите. Со временем отношения выстроились сами собой. Мы обнаружили, что мы — родственные души.
Он вскинул бровь. — И откуда ты знаешь, что он правда это сделает? Вы заключили кровавый пакт?
Мне показалось безмерно грустным то, что он не мог постичь искренних отношений, лишенных реальных цепей, где ты просто хочешь защищать кого-то по любви, а не из-за официальной клятвы.
— Не всё крутится вокруг обязательств, Данталиан. — Я сделала глоток вина, чтобы потянуть время и найти правильные слова. — Если тебе нужен кровавый пакт, чтобы удержать кого-то рядом с собой, то поверь мне: лучше отпустить его туда, куда он хочет. Настоящая любовь работает не так. Любить кого-то должно быть спонтанно, как действие подсолнухов, которые всегда поворачиваются в поисках солнца, даже когда они красивы и полны жизни.
— Но оно нужно им, чтобы жить.
— Нам тоже нужны люди, которыми мы дорожим, чтобы жить. Любовь — единственная вещь, которая заставляет нас верить, что мир — это место чуть лучшее, чем оно есть на самом деле. Этого достаточно, чтобы у нас появилось желание в нем находиться.
Он серьезно посмотрел на меня. — Ты правда не боишься, что он может предать тебя?
— Если бы я боялась, я бы, наверное, его не любила. Я люблю Эразма той любовью, которая будет долговечнее любого мужа, потому что он мой брат, и он для меня как кровь от крови моей.
Он не произносил ни слова больше десяти минут, что меня обеспокоило. Это не было обычное молчание, которое часто сопровождало нас в наших приключениях, когда мы не знали, о чем еще спорить, и тогда нас окружала тишина, но наши глаза продолжали вести беседу, будто им всё было мало.
Это молчание было настолько тяжелым, что казалось почти неловким.
Пока я заканчивала ужин и продолжала потягивать вино, он неподвижно смотрел в пустоту за иллюминатором. Я не могла знать мысли, которые витали там, в темноте его разума, но была уверена, что там нет ничего хорошего.
Я гадала, за какое воспоминание он сейчас цепляется.
Ведь когда нам было так нестерпимо больно, мы цеплялись именно за воспоминания.
Внезапно стена, разделявшая нас, разлетелась вдребезги, и его самые сокровенные эмоции ударили по мне с силой удара под дых. Моя рука замерла на полпути, продолжая держать бокал с вином, взгляд оставался отрешённым, но внутри меня воцарился хаос. И это было настолько неожиданно, что я подумала: черт, как же это чудесно.
Какое чудо — оказаться у него в голове.
Представляю, что может чувствовать тот, кого кто-то другой любит так сильно. Это всё, что мне остается — воображение, потому что я почти уверен, что мне суждено любить и никогда не получать взаимности.
Его голос в моем сознании был хриплым от нахлынувших чувств, таким печальным и виноватым в чем-то, в чем, я была уверена, его вины не было, что это просто меня раздавило. Часть моего сердца разлетелась на тысячу осколков, и я знала: на место они уже не встанут.
Он чувствовал себя виноватым за то, что он такой, какой есть, потому что считал, что именно это мешает ему получить любовь.
Я судорожно глотнула воздух, когда он резко вышвырнул меня из своего разума. Негативные эмоции, та тяжесть на сердце, которую я ощутила как свою, и та пустота под ложечкой, взявшаяся неизвестно откуда, как и хаос в голове, и боль, от которой перехватило дыхание, — всё это рассеялось в воздухе.
Их снова пришлось нести в одиночку только их владельцу. А я поняла очень многое об этом человеке, которого всегда презирала.
— Данталиан, я…
Он поднял руку, прерывая поток моих полных сочувствия слов. Казалось, он хотел что-то сказать мне, его глаза продолжали вести беседу с моими, будто им было плевать на наше молчание, но они говорили на языке, который нам обоим ещё только предстояло выучить.
Не смотри на меня с жалостью. Только не ты, — говорили мне они.
Не буду, — отвечали мои.
Я поняла его потребность в тишине, в том, чтобы затеряться в своих мыслях без чьей-либо помощи, и когда он снова отвернулся к темному пространству за иллюминатором — снова в беззвездную ночь, — я заставила себя больше ничего не добавлять.
Я опустила веки, закрывая глаза, и откинула затылок на мягкое сиденье, но перед этим позвала стюардессу, чтобы она унесла тарелки. Мгновение спустя я погрузилась в то же забытье, что и Данталиан.
Существовали определенные вещи внутри нас, которые не были предназначены для того, чтобы ими делиться с другими. Которые должны были оставаться там, в каком-то отдаленном уголке нашего разума, в абсолютной тишине острой боли, которую нам приходилось переносить в одиночестве.
Одиночество часто было единственным лекарством для души, раненой словами. Поэтому я оставила его в тишине — залечивать свои раны, так же как меня оставили в моей.
Никетас тоже много рассказывал мне о Данталиане. И я не знала, почему хранила это в секрете даже от Эразма.
Он говорил, что Данталиан известен как жестокий и беспощадный человек, которому нет дела ни до кого, кроме самого себя, а также денег и власти. Что больше века он со всех ног бежит от любви и что многие демонические создания его ненавидят, потому что он ни одной женщине не дарил страстной ночи.
Его сердце кажется неприступным, если оно у него вообще есть — это была одна из фраз, что он мне сказал и что врезались в память.
Я же, защищая его, ответила, что даже у самых плохих есть сердце, нужно просто уметь его искать. Я привела дурацкий пример с устрицами, и он рассмеялся, но я была серьезнее, чем он думал: выглядят они так себе, но могут подарить нечто прекрасное и ценное, как жемчуг. Данталиану могло не везти в жизни, казалось, он много страдал, но ему повезло в другом смысле. Я была уверена, что из его боли в один прекрасный день родится чудо.
Были люди, которые страдали каждый день и не умели возвращать миру ничего, кроме этой самой боли. Напрасное страдание.
В тот день, во время долгого перелета, я рассказала себе еще одну сказку: я убедила себя, что защищала мужа, чтобы остаться верной заключенному нами соглашению. Я внушила себе, что наедине мы можем ненавидеть друг друга, но на людях этого больше не случится.
Эта сказка продлилась совсем недолго и вскоре затерялась среди множества других.
Потому что в конечном итоге я чувствовала это внутри себя, но всё еще не хотела к этому прислушиваться.
Глава 15
— Ты перестанешь? — В пятый раз я шлепнула Данталиана по руке, когда он попытался взять мою ладонь в свою.
Поначалу казалось, что он послушался, но хватило его ненадолго; буквально через пару минут он снова пошел в атаку.
— Что такое? — Он поднял взгляд, почувствовав, что я начинаю нервничать. — Вам, женщинам, нравится, когда вас держат за руку.
— Только не мне! Ты меня бесишь. — Я снова шлепнула его по руке и очень надеялась, что это в последний раз. Еще немного, и я окончательно выйду из себя. — Лучше попробуй поймать такси.
Наконец он отстранился от меня с кривой усмешкой. — Ладно.
Он поднял руку, призывая такси. Прошло несколько минут, но ни одна из проносившихся мимо машин не остановилась.
