от этого вся ситуация становится только хуже.
Мне следовало позволить ей сгореть. Мне следовало не чувствовать ничего. Но она попыталась защитить меня в кабинете моего деда и снова, когда мы вошли в лес. Большинство позволило бы мне уничтожить себя.
Когда мой контроль рухнул, и молния ударила в дерево, моим инстинктом было защитить ее. И я так и сделал. Просто среагировал.
Я сказал Сигурду дать мне еще один шанс, чтобы я мог доказать свою преданность семье, сделать то, чего не смог два года назад, и при первой же возможности я спас своего врага.
Но если посмотреть иначе, возможно, я не нарушил свою клятву. Я защитил Рей, потому что она средство для достижения цели.
Мои силы пробуждаются, и руны, загорающиеся на моей спине, — тому доказательство. По какой-то причине именно она кажется ключом. Если я смогу это контролировать, возможно, сумею направить все против Одина и убить его раз и навсегда. Разве это не будет сладкой местью? Использовать его дочь, чтобы в итоге уничтожить его, кажется мне вполне честным.
Я смотрю на нее. Она обнимает себя за плечи. И вдруг кажется, будто мое сердце раскололось надвое.
Я не понимаю, что именно сказал или сделал, из-за чего ее взгляд опустился, а нижняя губа задрожала. Еще две минуты назад она смело заявляла, что я ей нужен. Ну, если быть точным, я едва не убил ее, так что, возможно, этого достаточно? Запоздалая реакция на то, что она чуть не умерла?
Она прикусывает нижнюю губу, а через секунду снова берет себя в руки. Может, не в дорогой одежде, с идеально уложенными волосами и макияжем, но и без всего этого ее броня снова на месте. Я почти рад этому.
Мысль о том, что Рей Стьерне плачет, пугающе печальна.
Черт.
Это означало бы, что она наконец сломалась.
Это означало бы, что я причастен к этому. Почему от этого сжимается сердце? Почему чем больше времени я провожу с ней, тем труднее мне ее ненавидеть?
Другие студенты огибают нас на дорожке. Моя рубашка разорвана. На ее одежде грязь, в волосах листья. Мы оба выглядим ужасно. Но забавно, никто, кажется, этого не замечает.
— Ты сказала, что я тебе нужен, Рей. Не собираешься объяснить, зачем именно?
Она хватает меня за руку и тянет мимо библиотеки, вниз по тропинке, пока мы снова не остаемся одни. Здесь ветер кусает сильнее, а лунный свет просачивается сквозь деревья. Но буря прошла, и та, что была над нами, и та, что была во мне. Она останавливается у старого дуба возле зала Даллас, кора которого покрыта вырезанными инициалами студентов, всеми, кроме одного, расположенного прямо в центре.
Хагалаз, руна выделяется и потому, что больше остальных, и потому, что никто не осмеливается оставлять метки рядом с ней.
Я не знаю почему, но меня к нему тянет, будто он мне по какой-то причине знаком.
— Что она означает? — спрашивает Рей, заметив мой интерес. Она указывает на Хагалаз. — Разве твой дед не какой-то специалист по рунам? — ее взгляд острый, испытывающий.
Я сглатываю, сжимая челюсти.
— Ты мне скажи. Это ведь у тебя есть все ответы, верно?
— Не все, — она подходит ближе, понижая голос. — Нам нужно проверить. Посмотреть, как она на тебя подействует.
Мой смех звучит фальшиво.
— Потому что ударов молнии и горящих деревьев — это недостаточно экспериментов для одной ночи?
— Арик, — серьезность в ее голосе приковывает мое внимание, наши взгляды встречаются. — Я должна тебе кое-что показать.
Она достает телефон и обходит меня со спины.
— Стой спокойно.
Я хмурюсь.
— В чем дело? Зачем я тебе нужен?
Она снова оказывается передо мной, поднимая телефон. Ее взгляд тверд, когда она говорит:
— Мне нужно знать, есть ли причина, по которой у меня есть записка от единственной женщины, которая когда-либо вела себя со мной как родитель, и которая совпадает вот с этим.
На экране фотография моей спины. С новой руной, вытатуированной рядом с первой.
Кровь в моих венах застывает.
Рей продолжает:
— До начала учебы, еще до того, как отец дал мне задание, она тайно передала мне записку, рискуя многим, возможно, даже своей жизнью. Мне нужно знать, связано ли это между собой. И если да… Ты со мной?
— Тебе придется сказать больше, чем это, Рей.
— Гром, — она смотрит мне прямо в глаза. — Грозы, молнии, мороз — все это. А что, если я скажу тебе, что это связано и что я могу помочь? Ты поможешь мне?
Эти слова задевают меня. Потому что мне хочется, чтобы все было так просто, а это не так. Я ожидал ссоры, полуправды, выданной за истину.
— Ты хочешь, чтобы я тебе доверился?
Она медленно кивает.
Я бы рассмеялся, но здесь нет ничего смешного.
— А это доверие будет обоюдным? — я внимательно смотрю на нее.
— Будет.
Хм.
— Я помогу тебе, — наконец выдавливаю я. Это максимум, на что я способен. — Пока что. Но мне нужно кое-что взамен.
Она поднимает брови.
— Ничего не бывает бесплатным, Великан, — ее улыбка открытая, ошеломляющая. Я едва не делаю шаг назад от изумления. Как обычная улыбка может так обезоружить меня?
Я отвожу взгляд.
— Я хочу ответы, которые Сигурд не дает напрямую. Я хочу знать настоящую причину появления рун на моей спине. Я хочу знать, за что умерли мои родители, потому что это ни черта не был несчастный случай, и ты это знаешь, — она молчит. — Я меняюсь, становлюсь кем-то другим, — признаю я. — Раньше я мог себя контролировать. Но теперь это почти невозможно, а с рунами… ну, ты видела, что только что произошло у того дерева.
Ее губы приоткрываются, затем сгибаются в улыбке, слишком похожей на жалость.
— Теперь я должна сказать тебе, что ты особенный Ледяной Великан, пожать тебе руку и похлопать по заднице?
Я громко смеюсь, но в моих ушах это звучит фальшиво.
— Поработай над манерой общения с пациентами, док. И я не знаю. Какая бы сила ни была внутри меня, мне просто нужно понять, что это такое, — я знаю, что говорю уклончиво, но доверие — не то, что можно просто включить по щелчку.
Его нужно заслужить.
Я отвожу взгляд, стиснув зубы. Сосредоточься.
— А ты? Чего хочешь ты?
Она колеблется, ее глаза поблескивают в лунном свете, прежде чем она наконец отвечает:
— Моя теория? У тебя на спине на самом деле пять рун, но сейчас разблокированы только две, поэтому ты их видишь. Каждая разблокированная руна пробуждает твою дремлющую силу. Пока
