спят на кухне, если только не уснули там после пирога.
— А пирог будет? — спросил Савер.
Брина стукнула его полотенцем по плечу.
— Сначала крыша, потом пирог.
— Крыша невкусная.
— Зато дождь через неё очень настойчивый.
Эвелина слушала их перепалку, и в груди у неё понемногу оттаивало что-то окаменевшее. Не радость. До радости было далеко. Но дом наполнялся голосами, шагами, стуком открываемых окон, запахом разгорающегося огня, и от этого становилось легче дышать.
К полудню Лира перестала держаться за край плаща. К вечеру она уже помогала Брине пересчитывать чашки, серьёзно записывая мелом на доске: «целые — восемь, с трещиной — три, красивые — одна». Красивой оказалась старая фарфоровая чашка с белыми ветвями по краю. Брина хотела убрать её подальше, но Эвелина поставила чашку перед Лирой.
— Теперь это твоя.
Девочка так и замерла.
— Моя?
— Да.
— Совсем?
— Совсем.
— А если я разобью?
— Тогда мы огорчимся, подметём осколки и будем пить из другой.
Лира коснулась чашки одним пальцем.
— В башне мне не давали красивую. Говорили, я могу испортить.
— Башня ошибалась.
Лира не ответила, но весь ужин держала чашку обеими ладонями.
Вечером пришли первые.
Это случилось, когда дом уже немного согрелся, в кухне пахло простой похлёбкой с крупой и жареным луком, а Эвелина стояла в кабинете бабушки, разбирая старые бумаги. Она сняла с окна плотную ткань, открыла створку и впустила в комнату влажный воздух. Сад за окном темнел. Белые ивы шевелились под ветром, будто переговаривались.
На столе лежал старый ключ, тот самый, что Мира привезла из столицы. Эвелина уже трижды брала его в руки и трижды клала обратно. Ключ подходил к двери в нижний архив, но туда она пока не спускалась. Не от страха. Она просто чувствовала: если открыть архив сейчас, ночь станет длиннее, чем она сможет выдержать.
Стук в парадную дверь прозвучал глухо.
Не уверенно, как стучат гости.
Не властно, как стучат посланники Совета.
Так стучат люди, которые готовы услышать отказ.
Эвелина вышла в холл. Мира уже стояла у двери с фонарём в руке. Томас — чуть позади. Савер выглядывал из кухни, Брина шептала ему не мешаться, но сама тоже смотрела.
— Открывать? — спросила Мира.
Эвелина вспомнила Лиру на лестнице. Её слова. «Меня нельзя брать».
— Открывать.
За дверью стояла женщина лет тридцати пяти в тёмном дорожном платье, промокшая до нитки. Одной рукой она держала за плечо мальчика лет десяти. Второй прижимала к себе узелок. Мальчик был худой, с упрямо поднятым подбородком и слишком взрослыми глазами. За его спиной плащ топорщился неровно, будто под тканью пряталось что-то неудобное.
Женщина опустила голову.
— Простите. Нам сказали… то есть не сказали. Мы сами услышали. Что вы ушли от Арданов.
— Я не ушла, — сказала Эвелина. — Меня отпустили с большим старанием.
Женщина на мгновение растерялась, потом вдруг коротко, устало улыбнулась.
— Тогда простите ещё раз. Нам некуда идти.
Мальчик дёрнулся.
— Мама, не надо.
— Тихо, Рен.
— Я не буду просить.
— А я буду.
Эвелина перевела взгляд на мальчика.
— Почему вам некуда идти?
Женщина сжала узелок.
— Мой муж был из младшей ветви Дома Вейл. После его смерти род признал старших сыновей от первого брака. А Рена… Рена велели отправить в дальнее поместье. Без имени. Без права на обучение. Без права появляться на семейных собраниях.
Рен покраснел от злости.
— Потому что крылья плохие.
— Рен…
— А что? Это правда. Они так сказали.
Эвелина присела перед ним, не обращая внимания на холодный камень пола.
— Покажешь?
Мальчик отступил на полшага.
— Зачем?
— Чтобы я знала, о чём мы говорим. Но только если ты сам хочешь.
Он смотрел на неё настороженно, почти сердито. Потом резко сбросил плащ.
За его спиной дрогнули крылья.
Маленькие для его возраста. Полупрозрачные по краям, с неравным сиянием жилок. Не уродливые. Не «плохие». Просто слабые, ещё не набравшие силы, будто кто-то слишком рано потребовал от них стать взрослыми.
Савер ахнул, но тут же получил от Брины локтем в бок.
Эвелина не ахнула.
Она поднялась.
— Красивые.
Рен моргнул.
— Вы врёте.
— Нет.
— Все говорят, что они позорные.
— Все — это очень шумное слово. Обычно за ним прячутся несколько трусливых людей.
Мира кашлянула, скрывая усмешку.
Мать мальчика закрыла лицо рукой. Плечи её дрогнули.
Рен смотрел на Эвелину так, будто пытался понять, где ловушка.
— Вы нас возьмёте?
Эвелина посмотрела на мокрую женщину, на мальчика, на его дрожащие крылья, на Лиру, которая стояла на лестнице и крепко прижимала к груди свою фарфоровую чашку.
— Да, — сказала она. — Но в этом доме есть правило.
Рен сразу напрягся.
— Какое?
— Здесь никто не называет себя позором.
Мальчик опустил глаза.
— Я постараюсь.
— Этого достаточно для начала.
К ночи в доме стало на двоих больше.
Рена с матерью поселили в зелёной комнате рядом с малой гостиной. Лира долго стояла у двери, пока Брина носила туда одеяла. Потом осторожно спросила, можно ли ей показать Рену, где не скрипит половица в коридоре. Рен сделал вид, что ему всё равно, но пошёл за ней почти сразу.
Эвелина наблюдала за ними из холла.
— Вот так всё и начинается, — сказала Мира.
— Что именно?
— Дом.
Эвелина обернулась к ней.
Мира стояла у подножия лестницы, держа под мышкой книгу расходов. Вид у неё был усталый, волосы выбились из пучка, на рукаве виднелась пыль, но глаза светились тем самым упрямым огнём, благодаря которому Белая Ива ещё не рассыпалась окончательно.
— Дом начинается не со стен, госпожа, — продолжила Мира. — Стены у нас, как видите, спорные. Дом начинается с того, что кто-то стучит в дверь и боится, что его прогонят. А ему говорят: входи.
Эвелина молчала.
Потом кивнула.
— Значит, завтра починим ворота.
— Зачем?
— Чтобы их можно было открывать.
На следующее утро слух уже обогнал дождь.
К обеду пришла вдова из Дома Ренар с двумя девочками-близнецами, у которых родовые знаки проявлялись не на ладонях, как положено, а под ключицами — из-за этого старшие родственники называли их «неправильно отмеченными». К вечеру у задней калитки появился подросток в чужом плаще, отказавшийся назвать имя, пока Томас не вынес ему хлеба и не сказал, что голодные тайны хуже сытых. На третий день Савер нашёл у конюшни маленького мальчика, который спал в сене и во сне светился слабым золотом, будто внутри у него тлела крошечная звезда.
Эвелина не спрашивала первым делом, из какого они рода.
Она спрашивала:
— Как тебя зовут?
И почти каждый раз в ответ слышала паузу.
Страшную паузу.
Потому что дети, которых прятали великие дома,
