днём, и я поймала себя на том, что шагнула к прилавку с надеждой: быть может, именно тут нашему альбому найдётся место.
Хозяин — плотный, седой купец с пронзительным взглядом — сидел за прилавком, положив на него широкие ладони. Окладистая борода с лёгкой проседью была аккуратно расчёсана. Тёмный кафтан из сукна высокого качества, с серебряными пуговицами, явно был сшит на заказ. Золотая цепочка часов, уходившая под жилет, выдавала в нём человека немалого достатка.
— Ну-с, — сказал он, глянув на меня поверх очков, — показывай, Ивановна. Глянем, что у тебя за новина.
Я раскрыла наш большой альбом. Иван встал чуть позади, молчаливой тенью за моим плечом. Я листала неторопливо, давая хозяину время приглядеться к простым, ходовым узорам — тем, что другие купцы брали без раздумий. Но Дьяков не спешил ни хвалить, ни покупать.
Он слушал меня молча, не перебивая, а потом начал задавать вопросы.
— Где красите?
— При отцовом деле, — ответила я. — Пока артелью. К весне красильню и набивную на Яузе ставим.
— Манеры чьи?
— И купленные есть, — сказала я. — и свои режем — под заказ.
— Под заказ, значит… — протянул он.
Дьяков щупал ткань, подносил к свету, растягивал лоскут в стороны, проверяя, не расходится ли рисунок.
— Это что ж… — протянул он. — Ситчик добротный.
И тут, когда я переворачивала страницу, один лист выскользнул и упал на прилавок.
Я уже потянулась поднять его, но Дьяков оказался проворнее. Он подхватил бумагу, перевернул, прищурился и замер, разглядывая черновой набросок того самого нового узора, что я вчера отдала Фёдору для катка. Рисовала я его накануне, уже заполночь, когда в доме всё стихло, вспоминая ту другую жизнь, что всё больше стиралась с каждым прожитым днём в этой, своё счастливое детство и родителей. Мама любила гжельскую роспись, и в нашем доме всегда была сине-белая посуда: три пузатых чайника — заварной, средний и побольше, молочник, шесть чашек с блюдцами, глубокая миска под щи с крышкой, ещё одна, поменьше, — для картошки с мясом, да расписная кубышка для печенья. Даже ложки с поварёшкой были в том же узоре, и маленькие мисочки для варенья. Этот нарядный сервиз мама доставала, когда накрывали стол по праздникам. И именно о нём я и подумала в первую очередь, когда Полина сказала, что лучше всего у нас ложится синяя краска: узор выходит ровный, без потёков, держится после закрепителя лучше прочих, да и на белом фоне синий цвет смотрится особенно нарядно. К тому же и с производственной точки зрения, это было выгодно: один цвет — значит работа выходит дешевле и дело идёт быстрее.
Дьяков провёл пальцами по крупному цветку, нарисованному синими чернилами, от которого расходились плавные линии побегов: завитки, листочки в ряд, капли и линии, расставленные так, чтобы узор дышал. Он поднял на меня глаза — в них было не столько удивление, сколько живое любопытство.
— Это что ж за узор-то такой?
— Новый, — спокойно ответила я. — Наш, Кузьминский.
Я на миг помедлила и добавила, на ходу придумывая название:
— «Нарядный».
Купец снова опустил взгляд, перелистал альбом ещё раз, а потом снова потянулся к листку:
— А покажи-ка исчо разок.
— Сколько такого есть? — спросил он уже другим голосом.
Иван заметно напрягся — я чувствовала это плечом.
Я не стала юлить.
— Пока немного.
— Почём?
— По рублю за аршин, — сказала я.
Дьяков провёл пальцами по лоскуту, медленно, вдумчиво, но ничего не ответил.
Я продолжила расхваливать товар:
— Узор новый, глаз цепляет. Такого ещё ни у кого нет. А ежели возьмёте побольше, то и цена может быть иной.
Он поднял на меня взгляд.
— Ни у кого нет, говоришь… — протянул он задумчиво. — Ладно. Возьму не по мелочи. Двадцать тысяч аршин осилите? По пятидесяти копеек за аршин.
Я не сразу поняла, что именно он сказал. Лишь уловила, как за моей спиной шумно, резко выдохнул Иван, — и только тогда слова купца, с запозданием, дошли до меня. Сердце на миг ухнуло куда-то вниз.
Я молчала всего несколько мгновений, но в это время в голове моей уже шёл лихорадочный счёт.
Заказ огромен: Дьяков явно заказывал с расчётом развести товар по всем своим лавкам для Рождественского торга.
Месяц… Если он даст нам месяц — то, с валом, с новым помещением, с наймом дополнительных людей… на пределе, без права на ошибку, но возможно.
Вот только всё упиралось в самое начало всего дела — в ткань. Такого объёма выбеленного холста у нас не было. Даже если пустить в ход всё сырьё, что у нас есть — этого не хватит и на треть.
А время… времени было мало.
Мысли лихорадочно метались в голове. Где взять столько отбеленного холста? Кто согласится расстаться с товаром накануне разгара торгов и где взять деньги на покупку? А если купить сыровьё, то как успеть выварить, выбелить и просушить — да ещё и в такой короткий срок?
И всё же, стоя сейчас перед купцом, я знала одно наверняка: от такой возможности я не откажусь.
В голове постепенно вырисовывалось направление: использовать батюшкины связи, договариваться, меняться, брать под расписку или купеческое слово — и отвечать за него рублём. Ткань — вопрос первый и самый трудный, но решаемый.
А остальное — дело рук и воли: людей наймём, катки поставим.
— Срок? — спросила я.
— Вторая неделя декабря. Торг пойдёт живой, аккурат перед Рождеством.
До пятнадцатого декабря оставался чуть больше месяца. Если успеем — десять тысяч рублей за четыре недели работы, да ещё и с одного заказа. Я обернулась к Ивану. Он смотрел на меня внимательно, с тревогой, но молчал.
И в этот миг я поняла: если сейчас возьму этот заказ, то мы либо разом поднимем дело ещё до открытия производства на Яузе, либо пойдём ко дну.
— Записывайте, — сказала я спокойно. — Мы возьмёмся за заказ.
— Батюшка твой человек надёжный, — сказал Дьяков, раскрывая тяжёлую книгу и делая пометку. — Поглядим, что выйдет, коли дочь его за дело берётся.
Он вынул из ящика прилавка кошель, отсчитал сотню серебром и придвинул ко мне.
— Это задаток, — добавил он спокойно. — Остальное — по выполнении.
Затем он аккуратно положил лист с узором рядом с альбомом.
— Узоры оставь, —
