спрошу, не сама ли.
Рено посмотрел на неё.
И вдруг — несмотря ни на что — в его глазах мелькнула та самая теплая, темная насмешка, от которой у нее всякий раз сбивалось дыхание.
— Я очень надеюсь, — тихо сказал он, — что этой ночью ты не будешь ходить по дому.
— Это почему ещё?
— Потому что я тебя знаю.
— Вот как? Уже?
— Достаточно.
Беатриса, разворачиваясь к дому, буркнула:
— Господи, избавь меня от взрослых людей с характером и дай вместо них мешок репы. Репа хотя бы молчит.
— Вретёте, — сказала Анна. — Репа в вашем доме тоже бы начала огрызаться.
— И ты бы её научила.
— Конечно.
Беатриса фыркнула и ушла.
Матильду в тот вечер пришлось отвлекать.
Анна забрала её к себе, усадила на кровать, дала Лиз, кусок новой мягкой кожи и шнурок — «делать седло для куклы, если руки очень чешутся лезть в чужие разговоры». Девочка чувствовала, что в доме не так. Но не знала как именно. И Анна, глядя на тонкое серьёзное лицо, на уже выздоровевший, живой взгляд, вдруг особенно остро поняла: нет, эту девочку никто не будет дёргать туда-сюда, как неудобную вещь. Ни мать. Ни судьба. Ни прошлое.
— Она красивая? — вдруг спросила Матильда, глядя на кожаный лоскут в руках.
Анна застыла.
— Кто?
Девочка не смотрела на неё.
— Та женщина. Которая приехала.
Вот оно.
Слуги могли молчать. Беатриса — не договаривать. Но дом всё равно дышал новостью, и ребёнок это считал, как считывал раньше кашель, злость и чужие шаги у своей двери.
Анна села рядом.
Не слишком близко, чтобы не испугать.
— Да, — сказала она честно. — Красивая.
Матильда кивнула.
— Я помню.
Сказано было спокойно. Без слёз. Но слишком взрослым тоном.
Анна тихо спросила:
— Ты хочешь её видеть?
Матильда пожала плечами.
Жест отцовский.
— Не знаю.
— Это тоже честно.
Девочка наконец повернулась к ней.
— А если она захочет забрать меня?
Анна взяла из её пальцев кусок кожи и отложила в сторону.
— Тогда ей придётся сначала поговорить со мной.
— И с папой?
— И с папой.
Матильда посмотрела в окно, за которым уже темнело.
— А вы будете ругаться?
Анна невольно усмехнулась.
— Скорее всего.
— Сильно?
— Как понадобится.
Матильда подумала.
Потом вдруг, почти шёпотом, спросила:
— А вы меня оставите здесь?
Анна повернулась к ней всем телом.
— Я?
Девочка кивнула.
— Нет, Матильда. Я тебя отсюда не гоню. И никто не гонит. Ты дома.
Матильда долго смотрела на неё. Потом вдруг придвинулась ближе. Совсем чуть-чуть. Не в объятие. Просто ближе. И это маленькое движение сказало Анне больше любой благодарности.
Она осторожно погладила девочку по волосам.
— А теперь, — сказала она, — если уж мы обе не собираемся плакать, покажи, как ты собиралась делать седло. Пока Лиз не уехала к чёрту на голой лошади.
Матильда фыркнула.
И Анна поняла: всё, ночь можно пережить.
Но спокойной она не стала.
Позднее, когда девочка уснула прямо поверх одеяла, с Лиз под рукой и кожаным «седлом» у носа, Анна вышла в коридор. Дом был тихий, но не спящий. Внизу у очага ещё тлели угли. Где-то в сенях скрипнула дверь. Наверху — там, где поселили Изабель, — было тихо. Слишком тихо.
Она стояла в коридоре, сложив руки на груди, когда из тени шагнул Рено.
— Я знал, что ты не ляжешь сразу.
— И что, рад этому?
— Нет.
— Врёшь.
Он подошёл ближе. На нём была тёмная домашняя рубаха, волосы распущены, и от него пахло дымом, кожей и чем-то тёплым, от чего у неё самой делалось не теплее — опаснее.
— Ты злишься, — сказал он.
— Да.
— На меня?
Она прищурилась.
— Чуть-чуть.
— За то, что я оставил её до утра?
— За то, что я вынуждена с этим соглашаться.
Он кивнул.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты её знаешь как прошлое. А я вижу её как беду, которая уже встала ногой на наш порог и думает, нельзя ли устроиться удобнее.
Слово наш прозвучало само.
И оба это услышали.
Рено медленно поднял руку, коснулся её затылка, притянул ближе.
— Именно поэтому я и оставил её до утра.
— Чтобы что?
— Чтобы она поняла: это уже не её место. И не её дом. И не её ребёнок по праву прихоти. Если выгнать сразу — будет вопль и дорога назад. Если дать ночь — утром она сама услышит, что здесь всё без неё. Поймёт лучше.
Анна всмотрелась в его лицо.
И поняла, что да.
Он действительно так и мыслит.
Не мягче.
Но глубже, чем сгоряча.
— Это умно, — нехотя сказала она.
— Я стараюсь.
— Ненавижу, когда ты прав.
— Неправда.
— Иногда.
Он тихо усмехнулся.
Потом, не отпуская её, прижал к стене. Не грубо. Но так, что спорить стало труднее. И поцеловал — без спешки, без той первой остроты, которая была у них в ночь возвращения. И именно поэтому поцелуй оказался ещё сильнее. В нём уже была привычка. Право. Узнавание.
