выйти в пустой переход, как внутри что-то перемкнуло. Я резко затормозила, постояла секунду в нерешительности… и развернулась обратно.
Прижимаясь спиной к каменной стене и ступая максимально бесшумно, я на цыпочках двинулась назад к аркадам Драконьего двора.
Блейк по-прежнему стоял на том же месте. Он воровато огляделся по сторонам, проверяя, действительно ли площадка опустела. На долю секунды его взгляд мазнул ровно по той колонне, за которой я затаилась, и у меня сердце замерло — я решила, что он меня запеленговал и сейчас снова начнёт издеваться. Но его взор скользнул мимо, он меня не заметил.
Вдруг он развернулся и решительно зашагал к красному песчаниковому дракону. Обойдя его массивный каменный бок, принц скрылся из виду. Я замерла в своей засаде, терпеливо выжидая, когда он вернётся. Прошла минута. Потом вторая. Тишина.
Я аккуратно сменила дислокацию, перебежав к следующему пилону, откуда обзор на красную статую был получше.
Но площадка за Вораго была абсолютно пуста.
Наверное, он зашёл за основание постамента. Я на цыпочках двинулась вдоль ряда открытых ромбовидных окон, ожидая каждую секунду увидеть Блейка, стоящего в роще у обрыва и созерцающего прибой.
Но роща была пуста как склеп.
Из Драконьего двора не было других выходов, кроме того перехода, через который пришла я, и арки строго напротив — и обе эти точки я непрерывно держала под прицелом. Блейк просто испарился в воздухе.
ГЛАВА 20 — БЛЕЙК
В детстве у меня тоже был флаффин. Настоящий, а не какая-нибудь набитая опилками плюшевая игрушка. Маленькое сопящее существо с пушистым хвостом, который был больше всего его остального тельца. Отец привез мне его из поездки в подземный город гномов. Мне тогда, кажется, было от силы лет восемь.
Я обожал эту малявку. Повсюду таскал её за собой.
Чертополох. Я назвал её Чертополох.
Она была дико преданной и ласковой, спала в моей постели каждую божью ночь. Маркус из-за этого вечно надо мной стебался. Он ублюдком был с самого детства, сколько себя помню. Мать, конечно, осаживала его, но он никогда не слушал. Этот выродок вообще никогда не остановится, пока кто-нибудь не переломает ему хребет. Кто-то, кого он реально до усрачки испугается.
Я перехватил плетёную корзину в другую руку, стараясь не трясти ношу, чтобы не потревожить спящего внутри зверька. Я мельком заглянул в неё, когда забирал из гостиной первокурсников. Пендрагон там не оказалось, зато её подружка Флоренс чуть ли не коленях передо мной ползала, рассыпаясь в бесконечных благодарностях за помощь.
Если честно, вышло дико неловко. Я даже не нашёлся, что ей ответить. Казалось бы, мне не привыкать благосклонно принимать почтение и лепет от рождённых мором, но тут система дала сбой.
Признаться, я был знатно разочарован, что не застал рыжую в комнате. Я-то наивно полагал, что она будет послушно ждать меня, и на её обычно враждебной веснушчатой физиономии наконец проступит хоть капля признательности. Это было бы весьма приятным разнообразием — заставить её посмотреть на меня без привычной волчьей ненависти в глазах.
Хотя, надо признать, к её вечно упрямо сжатой челюсти я уже начал привыкать. К тому, как она вздёргивает свой острый подбородок в мою сторону, словно надеется проткнуть им меня насквозь. Я же спиной чувствую, как сильно ей хочется это провернуть. Да и к её безумной шевелюре я тоже начал постепенно привыкать. Эти огненные кудри вечно спутаны и живут какой-то своей отдельной жизнью. Абсолютно неукротимая грива, точь-в-точь как её хозяйка. Дикая, дерзкая девка, которая принципиально никого вокруг не слушает и расшибётся в лепёшку, но оставит последнее слово за собой.
Но когда на эти пряди правильно падает солнце — как сегодня днём на Драконьем дворе, — её волосы вспыхивают чистым, первобытным пламенем. Я сегодня поймал себя на том, что натурально завис, разглядывая её. И это меня знатно разозлило. Наследники Дома Дракхэрроу не пялятся на девок как сопливые юнцы. Мы не разеваем рты от удивления. Мы выше этого.
Впрочем, плевать. Она невыносима. Совершенно, бесповоротно сводит меня с ума.
А то, как она держится? Будто ей непременно нужно кому-то что-то доказать. Нет, хуже — она ведёт себя так, словно ни на секунду не сомневается, что её законное место на самой вершине, рядом с нами. Она не сжимается в комок от страха, не пресмыкается, не пытается лебезить и выслуживаться, как остальная блайтборнская грязь. Ей просто… плевать. Сказать по совести, ей глубоко и искренне похрен на все наши вековые вампирские авторитеты. И это меня задевает. Бесит и заводит одновременно, гладит против шерсти. С каждым божьим днём эта девка всё глубже проникает мне под кожу.
Эта её упрямая, вызывающая линия челюсти, когда она смеет со мной спорить… Мне уже миллион раз хотелось силой стереть это самодовольное выражение с её лица. Она меня просто из себя выводит. Но в то же время в зелёном огне её глаз есть что-то такое, из-за чего от неё невозможно отвести взгляд. Она открыто противостоит мне — вещь, на которую в этой Академии вообще никто не отважится, и клянусь Служанкой Крови, это дико раздражает. Но параллельно… это восхищает. И делает её невыносимо, запредельно желанной. Да чего уж там — она чертовски горячая баба.
Флаффин в корзине слабо заскулил. Я затормозил посреди коридора и приподнял край ткани, заглядывая внутрь. Зверёк был совсем плох, дышал через раз, но сердце ещё билось. Если лекарь займётся им прямо сейчас, парень выкарабкается.
Я прибавил шагу. Если бы кто-то из Высших застукал меня с этой корзинкой в руках, позора было бы не обобрать. Я хищно сжал губы в тонкую линию, и когда из-за поворота вылетела стайка первокурсников, я врубил такой леденящий, убийственный взгляд, что у несчастных сопляков слезы из глаз брызнули. Они с писком пролетели мимо меня, судорожно всхлипывая на ходу. На моей роже расползлась довольная ухмылка. Хорошо. Жаль, с остальными чистокровными аристократами этот фокус провернуть так же легко не выйдет.
Попадись мне сейчас на пути Кейдж Танака — я бы этого унижения до конца веков не отмыл. Увидеть лидера Дракхэрроу в роли няньки для подземных лис? Да этот ублюдок меня бы со смеху в песок раскатал.
А если бы я наткнулся на Риган… Чёрт. Это было бы ещё хуже. Она бы мигом решила, что этот пушистый подарок предназначен для неё, и захлопала бы в ладоши. И что бы я ей сказал? Хрен я ей его отдам. Своего последнего комнатного питомца
