Она сидела на краю скамьи Вората Шаха, болтая ногами под длинной юбкой и поедая яблоко. Её длинные чёрные волосы плавали вокруг головы, будто она была под водой. — Ты ведь такой же, как твой отец, правда, дорогой? Всегда делаешь все слишком поздно. — Она откусила огромный кусок яблока и протянула его мне.
— Нет. — Я покачал головой. — Не хочу.
— С тобой сейчас говорит мёртвый человек? — спросил Кэррион. Он снова согнулся у двери, опершись руками на колени. Вероятно, это была единственная поза, облегчающая тошноту.
— Да, — подтвердил я.
— О, прекрасно, — сказал он тонким голосом. — А я уж думал, что это только у меня.
Какие бы призраки ни терзали Кэрриона, он не спешил делиться, и я не собирался лезть. Это его личное дело. У меня своих хватало.
— Ну вот, посмотри на себя. Снова подвергаешь людей опасности. Снова.
Я полоснул по ладони разбитой руки, почти на два дюйма, не меньше чем на полдюйма глубиной и сжал кулак, насколько мог, рыча от боли. Кровь быстро наполнила чашу тигля.
Я не посмотрел на ту вторую женщину с песчаными волосами, что появилась рядом и теперь опиралась на скамью возле меня. Я не мог вынести вида её лица. Не сейчас. Не здесь. Не после стольких лет, что я оплакивал её. Я не слышал её голос столетиями. Услышать его теперь, знакомый, нежный, это выбило из меня весь воздух. Это ранило сильнее всего, что я пережил сегодня.
— Дело не в том, что ты злой. Ты и не жестокий. Ты просто беспечный, — сказала она. — Ты обещаешь заботиться о людях, и они верят тебе. А потом ты подводишь их, ведь так? Слишком озабочен тем, чтобы покрыть себя славой, чтобы замечать, что происходит с теми, кто рядом.
Я взял щепотку соли из открытой чаши на скамье Шаха и бросил её в тигель. Грудь будто разрывало пополам.
— Видишь? Ты так занят попытками спасти положение, что тебе даже лень посмотреть на меня, разве не так?
На другом конце комнаты Кэррион вскрикнул и отпрянул от стены, отмахиваясь от невидимого противника.
Я вынул маленькую деревянную коробочку и поставил её на скамью. Моя здоровая рука дрожала, пока я пытался отодвинуть крышку.
— Всё то же самое. Вечно. Всегда трус. Всегда слишком напуган, чтобы признать последствия собственных поступков, — резко бросила женщина.
Маленький скорпион внутри коробки бешено метался. Это был последний осколок формы Джошина. Демон говорил правду, ему потребуются жизни, чтобы восстановиться и вернуть прежний размер. Он тыкался жалом, пытаясь ужалить мои пальцы, но я был сыт по горло его укусами. Я схватил его за хвост и вытащил из коробки.
— Посмотри на меня, Фишер, — сказала женщина.
Я поднял скорпиона, пытаясь безуспешно сфокусировать взгляд.
— Выполняй свою часть сделки, Джошин. Если не сделаешь, я разотру тебя по этой грёбаной стене.
— Фишер, посмотри на меня.
Скорпион извивался, выскальзывая, но я не собирался выпускать его из виду. Каждый раз, когда я моргал, открывать глаза становилось всё тяжелее. Я прижал скорпиона к стенке тигля, уперев его жало в металлический ободок. Сначала ничего не происходило.
И неудивительно, демон был в ярости. Мы спалили его дотла в колокольне. Его истинная форма умерла, крича, и этот маленький осколок чувствовал всё. Он не хотел подчиняться и выделять яд, но если бы он этого не сделал, погиб бы окончательно.
Наконец, почти с детской обидой, скорпион ударил в край тигеля, и тонкая струйка прозрачной жидкости скатилась в кровь и соль.
Как только дело было сделано, я сунул его обратно в коробку, проследив, чтобы не сбежал. Коробка отправилась в карман.
— Кингфишер, посмотри, что ты со мной сделал!
Я развернулся, не думая. Передо мной стояла сестра Ренфиса. Кончики её прекрасных длинных волос были перепалены и почернели. Когда-то красивое лицо теперь вздувалось волдырями, красное, обгоревшее, блестящее, словно расплавленный воск. Левого глаза не было. Губы с одной стороны лица срослись, затянулись. Она была почти голой, но обугленные клочья кожи и кожицы прилипли к костям её рёбер. С правого глаза текли слёзы, прорезая дорожку по обезображенной щеке.
— Плата за твою гордость, Фишер, — прошипела она уголком рта. — Ну что? Я всё ещё красивая?
— Всегда, — прошептал я.
— Ты знаешь, каково это сгореть заживо? — прошипела она.
С болью я кивнул:
— Знаю, Мирель. И мне жаль.
Я знал, что Мирель не винила меня в своей смерти. Хотя имела на это полное право, но не винила. Она сама выбрала связать свою душу с моим клинком, стать частью Лупо Проэлии и остаться рядом с теми, кого любила. Это был не мой выбор. Я предпочёл бы, чтобы она ушла дальше, к берегам посмертия, обрела покой. Но Мирель всегда была упрямой, сильной женщиной, даже после смерти. Этот кошмар был лишь воплощением моей собственной вины, не более, но он разрывал моё сердце на куски.
Я обошёл обугленное тело своей подруги и положил ладони над тигелем, закрыв глаза.
Яд, насыщенный магией, требовал антидота, насыщенного той же силой. Подобное лечится подобным. Обмен энергией, превышающий первоначальную, чтобы её нейтрализовать. Я вплёл свои тени в металлическую чашу, направляя их в кровь, соль и яд, насыщая смесь своей силой.
Я почувствовал, как она оживает.
— Бесполезно пытаться выжать из него хоть каплю раскаяния, дитя, — сказала моя мать, оглянувшись на Мирель через плечо. — Он не способен на настоящие эмоции. Правда ведь?
Это будет неприятно, но сработает. Я поднял тигель и вылил его содержимое в две пыльные чаши.
— Вот чего ты боишься, да? — прошипела моя мать. — Что тебе придётся действительно почувствовать весь груз содеянного, если ты хочешь любить её по-настоящему. Всю ненависть. Весь стыд. Всю эту мерзость.
Она не произнесла имя Саэрис. И не нужно было. Женщина, сидящая на скамье и жующая яблоко, была мной. Я прекрасно знал, о ком она говорит.
Я споткнулся, внезапно не в силах оторвать ноги от пола.
— Я знаю, что мне придётся пройти через это, — пробормотал я. — Но я не боюсь. Она того стоит.
Я прошёл сквозь призрачный образ своей матери, оставив её позади, пересекая комнату.
— Стой! Нет! Не надо! Она больна! Пожалуйста! Пожалуйста, прошу тебя, не забирай это. Я не смогу ей помочь без этого. Я
