class="p1">Я резко подняла голову.
— За что?
— За то, что рядом со мной вам приходится это замечать.
Я рассмеялась.
На этот раз по-настоящему.
— Боги, капитан. Это, наверное, самый странный мужской ответ, который я слышала за последние месяцы.
— Я стараюсь не отвечать шаблонно.
— И этим делаете хуже.
Он чуть склонил голову.
— Почему?
Я посмотрела на него очень долго.
Потом ответила честно:
— Потому что сердце, которое боится снова, легче всего пугается именно хорошего.
Тишина между нами стала другой.
Не тяжелой.
Не натянутой.
Почти хрупкой.
И, наверное, именно поэтому он не стал заполнять ее ни красивой фразой, ни шагом ближе, ни тем, что любой другой мужчина на его месте, скорее всего, уже сказал бы.
Он просто сидел и смотрел так, как будто услышал самое важное и понял, что любое лишнее движение сейчас будет предательством этой честности.
Вот это и было опаснее всего.
Почему страшно
— Знаете, что самое унизительное? — спросила я, все еще не отводя взгляда.
— Что?
— Что после Артема, после Эвелины, после Ардена, после всего этого дома мне страшнее не чужая жестокость. К ней я, кажется, уже выработала иммунитет. Мне страшнее возможность однажды снова откликнуться на простую доброту и не умереть от стыда за это.
Он слушал.
Очень внимательно.
И все так же молча.
— Потому что тогда придется признать, — продолжила я тише, — что я все еще живая. А живой женщине всегда больнее, чем холодной.
— Но и жить легче, — сказал он.
Я невесело усмехнулась.
— Как вы красиво умеете вставлять правду там, где я уже почти уговорила себя выбрать цинизм.
— Я не хочу, чтобы вы выбирали цинизм.
— Почему? Это же удобно.
— Именно поэтому.
Я закрыла глаза на секунду.
Потом открыла и покачала головой.
— Вы ужасно опасный человек, капитан.
— Потому что не даю вам стать холоднее, чем нужно?
— Потому что рядом с вами я все чаще вспоминаю, что не хочу становиться холодной вообще.
И вот тут он все-таки отвел взгляд.
Впервые за этот разговор.
Не резко.
Просто медленно повернул голову к окну, будто ему тоже понадобилась секунда воздуха.
Это было важно.
Потому что означало: я задела не только себя.
Граница
— Тогда держите границу, — сказал он наконец. — Со мной. С Арденом. С домом. Со всеми, кто теперь вдруг начал смотреть на вас иначе. Не отрезайте сердце. Просто не отдавайте его туда, где еще не доказали, что умеют держать его бережно.
Вот.
Вот за это его и невозможно было не запомнить телом.
Не за взгляды.
Не за силу.
Не за готовность защищать.
За то, что он говорил о сердце не как о слабости и не как о трофее. А как о чем-то, что действительно надо уметь беречь.
— А вы умеете? — спросила я прежде, чем успела остановить себя.
Он посмотрел на меня очень прямо.
И на секунду мне показалось, что сейчас случится что-то, чего я пока не выдержу. Слишком честное. Слишком личное. Слишком рано.
Но он ответил просто:
— Я стараюсь хотя бы не брать в руки то, что не уверен, что не уроню.
И этого оказалось достаточно, чтобы у меня внутри стало по-настоящему страшно.
Потому что после такой фразы очень легко сделать шаг самой.
А я не могла.
Не должна была.
Не сейчас.
Я резко поднялась.
— Мне нужно пройтись, — сказала.
Он тоже встал.
Но остался на месте.
— Хорошо.
— Только не ходите за мной.
— Не буду.
— И не делайте это лицо.
Он чуть нахмурился.
— Какое?
— С которым мужчина выглядит так, будто понимает тебя лучше, чем ты сама хотела бы.
На этот раз он едва заметно улыбнулся.
— Постараюсь.
Я вышла из столовой слишком быстро.
Потому что если бы задержалась еще хоть на минуту, то либо сказала бы лишнее, либо позволила бы себе что-то почувствовать без достаточного запаса злости.
А этого я пока не могла себе позволить.
Итог
Уже у себя в покоях, закрыв дверь, я прислонилась к ней спиной и долго стояла неподвижно.
Сердце билось быстро.
Слишком быстро для обычного утреннего разговора.
Слишком живо для женщины, которая только что окончательно признала свой брак разрушенным.
Я закрыла лицо руками.
Да.
Вот она.
Правда.
Сердце, которое боится снова, не хочет любви.
Оно хочет гарантии, что на этот раз его не растопчут.
А таких гарантий не бывает.
И потому оно выбирает между двумя одинаково страшными вещами:
остаться закрытым
или рискнуть и снова стать живым.
Я медленно опустила руки и подошла к зеркалу.
— Не сейчас, — сказала себе тихо. — Ни ради него. Ни ради кого. Сначала — правда. Потом — все остальное.
Отражение не спорило.
И, пожалуй, впервые за долгое время мне не нужно было, чтобы оно успокаивало.
Мне нужно было только одно:
чтобы я сама себе не солгала.
Глава 28. Последняя битва
Иногда последняя битва начинается не тогда, когда враг открыто поднимает оружие.
А тогда, когда ты впервые ясно видишь весь узор.
Не отдельную ловушку.
Не одну женщину в тени.
Не один пузырек с настоем, не один ложный контур, не одно позднее мужское признание.
Весь узор.
И понимаешь: дальше нельзя бить по нитям по одной.
Нужно рвать центр.
Утром после разговора с Вольфом я наконец это почувствовала.
Не как красивую мысль.
Как необходимость.
Леди Эстель все еще в доме.
Селеста все еще не отрезана полностью.
Анэсса — поймана, но сеть не сводится к одной исполнительнице.
Арден — наконец на стороне правды, но все еще слишком тесно связан с тем порядком, который сам же помог создать.
И, главное, я сама уже слишком далеко зашла, чтобы продолжать
