— Только… зачем ты это сделал? Ты же никогда их не трогал!
— Не знаю, почувствовал потребность в переменах. Знаешь это чувство, когда начинаешь ощущать себя совсем другим человеком, не тем, кем был всегда, но в то же время сам не знаешь, кто ты, и хочешь чего-то, что показало бы — ты изменился?
Я кивнула, делая вид, что всё в порядке, но внутри меня тревога становилась всё более удушающей, превращаясь в жуткое тиканье в ушах.
— Мне нужно было, чтобы даже мои глаза это видели, понимаешь?
Я невольно протянула руку, чтобы погладить его белые волосы — теперь совсем короткие по бокам и длинные только на макушке, — чувствуя их мягкость под пальцами.
Кажется, это был первый раз, когда я поблагодарила Бога за то, что он проклял меня невозможностью плакать. К сожалению, это был не последний раз.
— Тебе очень идет.
Он поцеловал меня в щеку. — Тебе бы тоже стоило свои подстричь.
— Зачем? — Я нахмурилась.
— А почему бы и нет? — Он опустил взгляд на Нику и нежно погладил её по мягкому животику.
— Битва нависла над нашими головами, и я думаю, пришло время делать то, в чем мы себе всегда отказывали, даже то, что нас смущает или пугает. Мы должны использовать возможность жить, пока она у нас есть, потому что мы не уверены, что потом у нас еще будет такая привилегия, — пробормотал он задумчиво.
Я с трудом продолжала дышать, тяжесть в груди удвоилась. — Эразм, ты боишься смерти?
Я подумала о том, сколько раз слышала это слово за последние дни, сколько раз мы обсуждали будущее, в котором не были уверены, будто болтали о леденцах или всякой чепухе. Смерть ни для кого не была сюрпризом, но уж точно не была тем, чего мы ждали.
— Я боюсь видеть смерть тех, кого люблю. — Он бросил на меня взгляд, в котором я отчетливо увидела его сердце. Оно было в клочьях, я видела это сквозь душу, просвечивающую в его голубых глазах, — душу, которая в итоге была зеркальным отражением моей.
Но как много страдания мы способны скрыть в себе, прежде чем взорваться?
Вероятно, я скоро это узнаю.
— Я так боюсь за других, что у меня нет ни капли страха за самого себя.
Я прикусила нижнюю губу почти до крови. — Было бы куда менее больно, если бы никто из нас не привязался друг к другу.
— Не думаю, amor meus. Страдание было неизбежно. Между нами двоими связь уже была неразрывной, так же как у Рута и Меда. Боль, которой мы могли бы избежать, была бы ничтожной.
— Ты прав. Возможно, нам было суждено страдать с самого начала. — Внезапно он приблизился ко мне, положив голову мне на живот и обхватив мои ноги мускулистыми руками. Он прижался ко мне так, будто я была его единственным спасательным кругом, пока он пытался не утонуть в тех же глубинах, в которых тонула я. Мое сердце надломилось, грозя окончательно рухнуть на пол и разбиться.
— Я не хочу тебя терять. Пожалуйста, обещай, что сделаешь всё возможное, чтобы выжить!
Влажная пелена в глазах мешала мне видеть. — Эразм…
— Обещай! — рявкнул он, пряча лицо у меня на животе.
Я откинула голову на изголовие кровати и закрыла глаза; я чувствовала, как они горят и опухают. С одной стороны, мне так хотелось выплеснуть свою боль в паре соленых капель, подобных тем, что стекали по его щекам и падали мне на штаны. С другой стороны, я хотела и дальше сохранять ту силу, которую остальные, казалось, начали терять.
— Обещаю, Эр. Я буду стараться изо всех сил.
Хотя рыдания сотрясали его тело и голос, к моему удивлению, он запел прекрасную песню, которую в тот момент я едва узнала.
Слабая улыбка осветила мое лицо, когда мелодия, казалось, полоснула меня по сердцу — сила, которой обладала лишь одна песня в мире. Единственная, которая давала мне понять, что можно чувствовать, совершая такое простое и обыденное действие, как плач, который нам, демонам, был строжайше запрещен.
Что значит — отпустить боль, утопить её в маленьких каплях соленой воды, которые затем ускользают прочь, прочь от глаз, вниз по щекам, чтобы впитаться в кожу, будто их никогда и не было.
Будто боль рождается и тут же внезапно исчезает.
Я прикусила губу, пытаясь унять дрожь. — Неважно, что случится с нами в этой битве, боль никогда не будет достаточно сильной, чтобы заставить нас сдаться. Если один из нас не справится… мы должны пообещать друг другу не отпускать, никогда не думать, что эта жизнь не стоит того, чтобы её прожить. Прежде всего потому, что другой продолжит смотреть на мир — моими ли глазами или твоими.
— Но этого не случится, потому что мы справимся. Ведь так? — спросил он с тоской.
Мой взгляд скользнул к портупее, к которой были пристегнуты мои кинжалы; она лежала там, на стуле у письменного стола, рядом с милыми моему сердцу мелочами, которые я привезла из дома, чтобы чувствовать себя уютно в незнакомом месте. Там была моя потрясающая коллекция снежных шаров, несколько книг, гора косметики и пара вещиц из фильмов и сериалов.
Я спросила себя, что станет с моими вещами, если умру именно я.
— Мы справимся, — прошептала я, пытаясь игнорировать гнетущую тяжесть на сердце.
Он лег на бок, обхватив мою талию бледной мускулистой рукой. Он прижал меня к себе так, словно это был один из последних разов, словно он знал обо всем, что нависло над нами и что очень скоро разрушит нашу жизнь. Возможно, я была не единственной, кто ощущал это паршивое предчувствие.
Я позволила ему это, позволила сжимать меня до хрипоты, просто потому что мне всё еще был нужен мой волк. Еще совсем немного.
Глава 20
Ароматный запах кофе ударил мне прямо в ноздри, когда Дэн передал мне чашку, которую приготовил для меня. Это стало нашей утренней рутиной: он готовил кофе, а я соображала что-нибудь перекусить — и плевать, что кулинар из меня так себе, — и всё это под веселую болтовню.
В тот день, к примеру, ему захотелось панкейков. И я решила ему угодить, но заниматься чем-то серьезным, когда он рядом — задача запредельной сложности. Это было легко заметить по муке, оставшейся на нашей одежде и лицах после битвы под лозунгом «кто больше испачкается, тот проиграл».
Мед и Рут тем временем наблюдали за этой сценой, посмеиваясь и делая ставки на то, кто из нас двоих проиграет. К несчастью, мы закончили вничью; мой соревновательный дух не был в восторге, но смех, наполнивший кухню в ранние утренние часы, стал лекарством для моей израненной души.
— Доброе утро, ребята. — Слабый, сонный голос Химены привлек мой взгляд; она опустилась на один из свободных стульев. Её глаза всё еще были красными и опухшими от сна.
Я сжала губы, чтобы не улыбнуться. — Вижу, ты отлично выспалась.
— Замечательно, лучший сон в моей жизни. — Она ответила едким, ироничным тоном, вонзая взгляд в Рута, который лишь переводил глаза с предмета на предмет, упорно избегая её.
Они оба были сущим бедствием, но вместе мне очень нравились. Я за них болела.
Мед подцепил вилкой самый шоколадный кусок своего панкейка — на вид кривоватого, но вполне аппетитного. Затем его брови сошлись на переносице. — Вы случайно не видели Эразма? Не видел его со вчерашнего вечера.
— Мы спали вместе, но когда я проснулась, его уже не было. — Я сделала вид, что мое сердце не сжалось в тиски, и откусила кусок панкейка, политого кленовым сиропом и украшенного ягодами.
Рут, поглаживавший голову Ники, лениво устроившейся у него на коленях, кивнул на вопрос друга. — Я встретил его в шесть утра здесь, на кухне, он был в шортах. Я посмотрел на него в недоумении, а он сказал, что пошел на пробежку.
Он откусил свой панкейк с соленой карамелью, и следующая фраза вышла неразборчивой из-за набитого кремом рта. — Этот волк всегда бегает столько часов подряд?
Мед бросил на меня обеспокоенный взгляд, который я предпочла не заметить. — В последнее время — всегда.
— Обычно он делает это, чтобы прогнать дурные мысли. Он много тренируется, когда… — я проглотила кусок, который внезапно стал горьким, и вытерла рот салфеткой, чтобы выиграть время и не дать голосу дрогнуть. — Когда ему грустно, — закончила я.
