class="p1">Не была чужой.
Не была той девчонкой, которую везли в горы как неудобный груз.
Она стала сердцем этого дома.
И он — этот упрямый, дымный, суровый, живой дом Монревелей — принял её окончательно.
Рено коснулся её пальцев под столом.
Тихо.
Незаметно для других.
Она переплела свои с его.
Беатриса тут же, не поднимая глаз, сказала:
— Не шушукайтесь руками, я и так всё вижу.
Анна рассмеялась.
И весь дом — большой, тёплый, уже совсем свой — словно выдохнул вместе с ней.
Потому что всё наконец стало на место.
***
Эпилог
Прошло три года.
Дом больше не казался большим.
Он стал… своим.
Не в том смысле, что к нему привыкли.
А в том, что он уже не был местом, где живут.
Он был местом, где держится жизнь.
Утро начиналось шумно.
Не с тревоги, как когда-то.
Не с тяжёлого ожидания.
С детей.
— Мама! Она опять! — раздалось с порога.
Анна даже не открыла глаза.
— Кто “она”?
— Она! — возмущённо повторил тот же голос. — Съела моё!
— Что “моё”?
— Всё!
Анна медленно выдохнула.
И только потом открыла глаза.
Комната уже была залита светом. Летним, тёплым, мягким, с золотистой пылью в воздухе. Окно распахнуто, занавесь чуть колышется, и в комнату тянет запахом травы, солнца и тёплого дерева.
Рядом было пусто.
Конечно.
Она усмехнулась.
— Мамааа!
— Иду, — отозвалась она.
Поднялась.
Потянулась.
И на секунду замерла.
В отражении в полированном куске металла, который заменял зеркало, на неё смотрела женщина.
Не та.
Не прежняя.
Сильная.
С мягкими линиями лица, но твёрдым взглядом. Волосы светлые, собраны быстро, но аккуратно. На шее — тонкая цепочка, которую она когда-то сделала сама, просто из желания попробовать. Руки — уже не просто ловкие. Рабочие. Сильные.
И — спокойные.
— Мама!
— Я сказала, иду!
Она вышла в коридор.
И сразу попала в жизнь.
На полу — разбросаны кусочки ткани. На лавке — две маленькие фигурки, похожие как отражение в воде. Одинаковые светлые головы, одинаково нахмуренные брови, одинаково задранные носы.
И одинаково упрямые.
— Она взяла мою ленту!
— Это моя лента!
— Ты вчера её уже брала!
— А ты сегодня!
Анна остановилась в дверях.
И просто посмотрела.
Близнецы.
Её.
Светлые, голубоглазые, с этими смешными, почти дерзкими морщинками на носах, когда они злились.
Иногда она ловила себя на мысли, что это почти нечестно.
Вот так.
Две.
Сразу.
И обе — такие.
— Стоп, — сказала она спокойно.
Девочки замерли.
Медленно повернули головы.
— Мама.
— Что происходит?
— Она…
— Я…
— Я слышу только шум, — перебила Анна. — По очереди.
Одна сразу показала пальцем.
— Она взяла мою ленту!
— Она врёт! Это моя!
Анна подошла ближе.
Присела перед ними.
Взяла ленту.
Повернула.
— Это новая.
— Да!
— Я её нашла!
— Я её первая увидела!
Анна посмотрела на них.
И вдруг усмехнулась.
— Потрясающе.
— Что?
— Вы сейчас спорите как взрослые.
— Мы не взрослые!
— Пока нет.
Она поднялась.
И, не глядя, разделила ленту ножом на две ровные части.
Девочки замерли.
— Вот, — сказала она. — Теперь у каждой своё.
Пауза.
— Но она будет такая же!
— Конечно.
— Это нечестно.
— Это жизнь.
Они переглянулись.
И вдруг… согласились.
— Хорошо.
— Тогда нормально.
Анна едва сдержала улыбку.
Беатриса, стоявшая у очага, не сдержала.
— Это не дети, — сказала она. — Это наказание за характер.
— Мой или их?
— Ваш общий.
Анна усмехнулась.
— Тогда я понимаю, откуда это.
— Не наглей.
— Я учусь у лучших.
Беатриса фыркнула.
Но в её взгляде было тепло.
Спокойное.
Уже не скрываемое.
Во дворе было светло.
Сухо.
Тепло.
Работа шла.
Не суетливо.
Уверенно.
Под навесом висели изделия — не много, но каждое было таким, что за ним приезжали.
Жеро спорил с каким-то молодым помощником, доказывая, что он “с самого начала знал, что всё так и будет”.
— Ты тогда вообще ничего не знал!
— Я чувствовал!
— Ты ел!
— Это тоже часть процесса!
Алис только закатила глаза и продолжила шить.
Мартен молча проверял швы.
Рено стоял у стола.
И, как всегда, чувствовал её раньше, чем видел.
Он поднял голову.
И их взгляды встретились.
Без слов.
Но этого было достаточно.
Он подошёл.
— Ты опять делишь имущество?
— Я предотвращаю войну.
— Получается?
— Пока да.
Он посмотрел на девочек, которые уже мирно сидели рядом и что-то
