стало слишком много, пока моя плоть не сдалась.
Я открыла рот, и из него вырвался громкий крик. Каждый сустав и мышца сократились, когда мой центр излился разрядкой, а лента мягко била по гребню нервов, словно впитывая вытекающую из меня жидкость.
Мои кости содрогнулись, а с губ сорвалась череда дрожащих стонов.
Посреди этого Поэт хрипло произнес:
— Прекрасно.
Потеряться в этом забвении должно было казаться уязвимым, но знание того, что Поэт наблюдает за мной, лишь усиливало ощущения. Даже когда мой взор окутала тьма, я чувствовала, что он рядом со мной; лента связала нас, и я была не единственной, на кого это повлияло.
Это нужно было прекратить: я должна была взять себя в руки, сдержаться, отказать себе в этом. Нам было необходимо вернуть контроль ради его дела и наших собственных жизней.
Сегодня вечером я отстранюсь и положу этому конец, прежде чем все зайдет слишком далеко — так будет лучше, безопаснее и проще.
Мы переживем это.
В Большом зале шут танцевал с кинжалами. Его обнаженная грудь изгибалась, бугристые мышцы перекатывались под кожей, пока он подбрасывал оружие в руках — то лезвием вниз, то вверх.
Не останавливаясь для прицеливания, Поэт развернулся полукругом и одним ловким движением выбросил руку, бросив кинжал наотмашь. Лезвие просвистело в воздухе и вонзилось в движущуюся деревянную доску в форме щита, которую держала над головой танцующая женщина. Облаченная в корсет и юбку с разрезом, танцовщица делала пируэты на босых оливковых ногах, даже не вздрогнув, когда оружие точно поразило цель.
Поэт подпрыгнул, скрестив ноги в воздухе, а когда приземлился, еще один кинжал пронзил центр щита за миг до того, как его партнерша развернулась. Их движения синхронно перетекали друг в друга, отражая бесчисленные часы тренировок и абсолютное доверие.
Шут завладел вниманием каждого живого существа в зале. Жадные взгляды очерчивали его фигуру, пока упругие мышцы пресса растягивались в движении.
Сидя на возвышении, я крепко сжимала свой кубок; моя грудь горела от желания, переполнялась гордостью и колола от зависти. Другие хотели его, но этот шут был моим.
По крайней мере, сейчас.
Метнув все клинки, Поэт выпрямился и отступил назад под оглушительные овации. Он взмахнул рукой в сторону девушки, уступая ей всеобщее внимание, пока она делала реверанс — грациозная и гибкая, словно газель. Затем он взял ее за пальцы, поднял их вверх и склонил голову, когда они в унисон отвесили поклон.
После этого Поэт накинул темный камзол с серебряной отделкой, который обрамлял широкие плечи и оставался распахнутым, обнажая грудь. Раскрасневшийся и тяжело дышащий, он обошел зал, поприветствовал меня на помосте и молча поднял кружку в мою сторону.
Сохраняя нейтральное выражение лица, я кивнула, что он расценил как приглашение идти дальше, однако внезапное желание спровоцировать его ударило в меня с удвоенной силой.
— Подожди минуту, придворный шут, — окликнула я.
Поэт остановился и обернулся.
— К вашим услугам, Принцесса.
— Должный этикет требует, чтобы ты произнес несколько слов на прощание.
— И какими же они будут?
Воспользовавшись своим статусом и репутацией чопорной особы, я произнесла:
— Ты еще не пожелал своей госпоже приятной ночи.
Он изогнул бровь, а затем раскинул руки в насмешливом жесте:
— Приятной ночи.
Мои губы изогнулись, когда он снова отвернулся.
— Подожди минуту.
На этот раз Поэт обернулся медленнее, а на его лице отразились одновременно интрига и нетерпение.
Я тщательно выбрала момент, когда все были заняты каре ягненка и оживленной беседой. И хотя в этом обмене репликами не было ничего предосудительного, я почувствовала исключение — вспышку чьего-то внимания, направленного на нас.
Внешне я не флиртовала, как это делали другие, поэтому лучшим выходом было доиграть сцену так, словно мне не за что извиняться.
— Подчиненные также кланяются своим монархам перед уходом, — заявила я с видом безмятежного снобизма.
Эти порочные губы дрогнули; с преувеличенным изяществом Поэт выполнил просьбу и снова повернулся к выходу.
— Кроме того, — мой голос заставил его обутые в сапоги ноги замереть, а пальцы крепче сжать ручку кружки, — мне бы хотелось, чтобы подчиненные соблюдали стандартный протокол и обращались ко мне как к принцессе. «Ваше Высочество», как это принято. Я не требую ничего невозможного, ожидая, что ко мне будут обращаться именно так.
С грацией крадущегося льва Поэт развернулся ко мне. Одинокий, тонкий ромб пересекал его левый глаз, и этот рисунок исказился, когда его черты лица сменились с покладистых на угрожающие.
Он подошел к возвышению, его размеренные шаги притянули несколько пар глаз, и навис надо мной, отбрасывая тень, которая столкнулась с моей на столе. — Приятной ночи, Ваше Высочество, — произнес он, одновременно отвешивая еще один поклон.
До конца вечера мы вращались в разных кругах и почти не бросали друг на друга взглядов. Так продолжалось до полуночи, когда пробил замковый колокол, а свечи в канделябрах оплавились до самых оснований. Я поднялась со стула и поднесла кубок к губам, собираясь сделать последний глоток перед тем, как удалиться.
Именно тогда я почувствовала его приближение: придворный шут направлялся ко мне сквозь переполненный зал.
Когда он проходил у меня за спиной, его шелковый голос коснулся моего уха: — Оставь дверь в свои покои открытой сегодня ночью.
Его палец задел край моей короны, прежде чем он исчез в зале, словно дым. Кубок дрогнул в моих пальцах, готовый с грохотом упасть на пол, но в последнее мгновение я крепче сжала ножку.
Несколько часов спустя я закрыла дверь в свои покои, резко развернулась и прижалась лбом к дереву. В высокой пасти камина потрескивало пламя, согревая жаром спину. Горничная всегда подготавливала мои комнаты, поэтому пространство заливал бархатцевый свет дюжины свечей, однако эти маленькие удобства ничуть не снимали напряжения и не разжимали моих пальцев, судорожно вцепившихся в дверную ручку.
Я не должна впускать его; я не могла.
Мое сегодняшнее поведение было неосмотрительным. Будь я благоразумнее, я бы больше не позволяла себе такой развязности.
Это не было игрой, а двор не был нашей игровой площадкой.
Желать его было изменой, а прикасаться к нему — катастрофой.
Рано или поздно последствия нас настигнут.
Мое тело бессильно осело на дверь. Отчаянный поток воздуха вырвался из моих губ и тут же замер от шороха движения, раздавшегося в комнате.
Из-за спины сквозь темноту проскользнул мужской тембр:
— Иди сюда.
26
Бриар
Я резко обернулась. По ту сторону прихожей придворный шут поднялся со
