я буду преследовать тебя как призрак и ныть в ухо всю твою бессмертную жизнь.
Уголки его губ снова дрогнули.
– Договорились.
Он потянулся к двери.
– А теперь выбирайся. Нам нужно проверить артефакты и решить, куда двигаться дальше.
Я кивнула и вывалилась наружу.
И мир изменился снова.
Не визуально – я уже видела магию сквозь стекло. Но физически.
Воздух коснулся кожи – тёплый, плотный, живой. Он обволакивал меня, как вода, пробирался под одежду, скользил по шее, запястьям, щекам. Каждый вдох был сладким, почти осязаемым, оставлял привкус мёда и чего-то цветочного на языке.
Я сделала шаг – и земля отозвалась.
Трава под ногами была мягкой, тёплой, словно живая. Я остановилась, присела на корточки и провела ладонью по изумрудным травинкам. Они качнулись под прикосновением, и я почувствовала пульс – слабый, ритмичный, идущий из земли. Тепло пробежало по коже, заставило мурашки подняться по рукам.
Я сжала горсть травы – шелковистой, живой – и отпустила. Травинки выпрямились, заколыхались, хотя ветра не было.
– Она дышит, – прошептала я, глядя на свою ладонь.
На коже остался слабый золотистый след – не грязь, не пыльца. Магия. Тёплая, покалывающая, впитывающаяся внутрь.
Лес был одним организмом.
И он знал, что я здесь.
Я сделала шаг и почувствовала отклик. Не словами. Не мыслями. Но… осознанием.
Меня заметили.
Я подняла голову и мир снова сместился.
Небо было золотым. Не голубым. Не серым. Золотым – мягкого, тёплого оттенка, словно вечный закат застыл над этим местом. Облака плыли медленно, переливались перламутром, иногда вспыхивали изнутри розовым, лавандовым, бирюзовым.
И луны.
Три луны.
Даже сейчас, при свете дня, я видела их – бледные, почти прозрачные, но различимые. Одна серебряная, круглая и холодная. Вторая кроваво-красная, пульсирующая, словно живое сердце. Третья жёлтая, как старая кость, с тёмными пятнами на поверхности.
Ночью, когда они засияют в полную силу, этот мир станет совсем другим.
Звуки тоже были здесь другими. Не громче. Четче. Я слышала шелест листьев – каждого отдельно. Слышала, как где-то далеко журчит ручей. Слышала пение птиц – мелодичное, сложное, почти как музыка. И под всем этим – низкий, едва различимый гул. Пульс самого леса.
Я выпрямилась, посмотрела вокруг.
Фургон стоял посреди небольшой поляны, окружённой высокими деревьями. Передняя часть была помята, капот искорёжен, лобовое стекло треснуло. Но он был цел. Мы были целы.
Каким-то чудом.
Или не чудом.
– Боже, – выдохнула я.
– Не совсем.
Я обернулась.
Оберон стоял у фургона, держась за дверцу. Лицо бледное, рана на боку кровоточила, но глаза…
Его глаза горели.
Он смотрел на лес так, словно видел любимую женщину после долгих лет разлуки. Голод. Тоска. Боль. Радость. Всё смешалось в золотом взгляде, и я поняла.
Это не просто дом для него.
Это его душа. Его сущность. Его я.
Он был рождён здесь. Правил здесь. Был богом здесь.
А теперь стоял смертным, раненым, без магии.
И это разбивало ему сердце.
Он сделал шаг вперёд – медленный, осторожный. Потом ещё один. Опустился на колени прямо на изумрудную траву.
Прижал ладонь к земле. Закрыл глаза. И выдохнул – долго, дрожаще, словно выпускал боль, которую держал внутри всё время.
Магия вокруг него вспыхнула.
Искры закружились, сгустились, опустились на его плечи, волосы, руки – как в приветствии. Земля под его ладонью засветилась мягким золотым светом. Трава потянулась к нему, обвила запястье нежно, почти ласково.
Подгорье узнало своего Короля.
Даже без магии. Даже в смертном теле. Даже изменённого, сломанного, изгнанного.
Земля помнила.
Горло сдавило. Глаза защипало. Я отвернулась, не желая вторгаться в этот момент.
Но, чёрт возьми.
Это было больно. И красиво. И слишком личное.
Оберон выпрямился через долгую минуту – медленно, с усилием. Вытер лицо тыльной стороной ладони.
Когда он посмотрел на меня, глаза были красными.
– Извини, – его голос был хриплым. – Я не…
– Не надо, – я подошла, протянула руку. – Ты дома. И имеешь право на это.
Он посмотрел на мою руку. Потом на моё лицо.
И взял мою ладонь в свою – тёплую, окровавленную, дрожащую.
– Ты… – голос его сорвался. Он сжал мои пальцы, посмотрел мне в глаза. – Ты здесь. Со мной.
Не благодарность. Констатация факта. Но в золотых глазах было столько – облегчение, признательность, что-то глубже, чего я не хотела называть.
Я помогла ему подняться.
– Теперь давай займёмся твоей раной, – сказала я. – А потом разберёмся с артефактами и планом побега из этого леса. И, может, выясним, какой мудак решил сыграть в телепортацию без нашего согласия.
Он кивнул, но выражение лица стало настороженным.
– Сначала артефакты, – он посмотрел на фургон. – Мы не можем оставить их здесь. Если тот, кто открыл портал, придёт за ними…
Он не закончил.
Не нужно было.
Я вернулась к багажнику, распахнула дверь.
Ящики Стражей лежали внутри. Я открыла первый.
Клинок Рассечённой Тени.
Даже завёрнутый в ткань, он давил на воздух – холодом, голодом, силой. Но теперь я видела его суть. Видела магию, из которой он был сделан – древнюю, голодную, почти живую, сплетённую из теней и крови.
Я схватила рукоять.
Лёд обжёг пальцы, пополз вверх по руке – жадный, хищный. Клинок хотел резать, убивать, пить.
Но теперь, здесь, в Подгорье, я видела его насквозь. Видела каждую нить магии, каждый узел силы.
– Заткнись, – прошипела я. – Ты принадлежишь мне, а не наоборот.
Холод дёрнулся – возмущённо, недовольно.
Потом слегка отступил.
Я усмехнулась.
– Вот так-то лучше.
Тишина.
Я подняла взгляд – и поймала на себе взгляд Оберона. Задумчивый. Изучающий. Золотые глаза были прищурены, в них читалось что-то, чего я не могла разобрать.
Я хмыкнула и отвернулась. Положила Клинок обратно, открыла второй ящик.
Амулет – круглый, серебряный, с тонкой цепью, которая переливалась в золотом свете Подгорья, словно жидкое серебро. На поверхности были выгравированы переплетающиеся узоры, и когда я пригляделась ближе, узоры оказались лицами – десятки крошечных лиц, каждое отличалось от другого, каждое словно смотрело на меня, изучало, ждало.
– Что это? – я повертела амулет в пальцах, подняла его на свет. Лица на поверхности словно задвигались, смещались, создавая новые узоры.
Оберон наклонился ближе, прищурился, изучая гравировку с таким сосредоточенным вниманием, будто пытался прочесть древний текст.
– Не уверен, – нахмурился он, провёл пальцем по серебряной поверхности. – Магия гламура, это очевидно. Но работа… странная. Не похожа на артефакты Дворов
