в слова.
Фарай вцепился в мои волосы, с силой оттянув их назад. От боли на глазах навернулись слёзы, но я не позволила себе сопротивляться.
— Я приму любое наказание, когда ты вернёшься, — прошептала я, до предела запрокидывая голову.
Измученный маг нависал надо мной воплощением страха. Я чувствовала его муки, почти осязала свои проклятия, видела его боль. Внутри проснулась жалость. Сердце замерло от тоски. Я нежно провела пальцами по причиняющей мне боль руке.
— Прости меня, Фарай. За всё прости.
Слёзы хлынули из глаз, размывая становящийся всё более плотным образ.
Он прижал меня к себе, стиснул так, что я задохнулась от боли. Дёрнул волосы, ногтями вцепился в бедро и впился в губы болезненным поцелуем. Оторвал от себя, а потом властно укусил за основание шеи. Я всхлипнула, претерпевая боль, и ласково погладила своего мучителя по лицу.
— Проснись и вернись ко мне, умоляю. Я приму любое наказание, которое ты мне назначишь. Сниму проклятия. Облегчу твои страдания. Прошу!
Я смотрела в чёрные провалы глаз и верила в свои слова. Всё внутри горело сладкой болью от прикосновений Фарая. Его лицо казалось недосягаемо, бесконечно, неправильно прекрасным.
— Как? — спросил он, одурманенный тем же чувством, что и я.
— Нужно всего лишь умереть, — тихо ответила я.
— Тогда убей меня, — прошептал он.
— Я не смогу, Фарай. Я слишком слабая для этого. Ты должен сам, — слёзы катились по лицу, влажные дорожки спускались к шее. — Чтобы проснуться, ты должен умереть.
Мой мучитель выпустил меня из хватки и оглянулся.
— Вон там, — я мягко указала на свисающий со светильника пояс.
Покачиваясь, Фарай зашёл в камеру и взобрался на постельный постамент. Потянулся вперёд, подцепил чёрную полоску шёлковой ткани и обвязал вокруг шеи.
— И я проснусь? — глухо спросил он.
— И ты проснёшься, — онемевшими губами ответила я.
Фарай сделал шаг с постамента и рухнул вниз, подвешенный на чёрной удавке.
— Проснёшься, если будет, кому тебя разбудить, — с горечью добавила я, глядя, как его тело окончательно обретает плотность, а непроглядная Тьма окутывает его фигуру, беснуясь и ища выхода. — Прости, Фарай. Прости!
Рыдая, я осела на пол и спрятала лицо в ладонях. Меня тошнило от горечи, ненависти к себе и боли. Казалось, будто я вырвала из груди свою душу, и там, где она должна быть, теперь зияла пустота. Мне не хватило смелости смотреть ему в глаза, пока он умирал. Мне не хватило сил встать. Мне не хватило совести принять то, что я сделала.
Я просто рыдала, скорчившись на полу, пока меня не сгребла в охапку Шура. Её огонь хлынул внутрь, обжигая. С другой стороны на колени рядом со мной упала Алёна и обняла тонкими руками. И от неё ручейком потянулась другая сила, свежая и светлая, как утренняя роса.
— Тихо, тихо, ты всё сделала правильно! — проговорила Шура.
Алёнушка молчала, закусив губу, и смотрела с жалостью.
— Всё будет хорошо. Он сам. Он решил сам. Мы все это слышали, — убеждала огневичка.
— Я… я… я… — заикаясь, я не могла выдавить из себя ни слова.
— Он был не в себе. Он уже давно сошёл с ума. Ты всё сделала правильно! — уверенно проговорила Шура, обхватив обеими ладонями моё лицо. — Ты всё сделала правильно, Интеллект. Я тобой горжусь!
Тьма Фарая растекалась по каземату, клубилась чернильными кольцами и разливалась смертельно ядовитым озером.
***
Тело Фарая безвольно висит на удавке.
Что ж, Вероника, ты сделала свой выбор. Теперь осталось только жить с ним до конца твоих дней. А ведь всё могло сложиться иначе. Даже сегодня — ещё могло. Ты думаешь, что на этом ваша связь с Фараем разорвалась. Ошибаешься. Это не так. Вы связаны гораздо сильнее, чем ты можешь вообразить.
Ты глотаешь горькие слёзы в объятиях своих подруг и пока не в состоянии понять, кем стала. Домашняя девочка, превратившаяся из невинной красной ящерки в изворотливую ядовитую эфу. Но твой путь и не мог быть лёгким. Иногда, чтобы выжить, приходится меняться. Вы оба сделали свой выбор, ты и Фарай. Предпочли мстить и ненавидеть, а не любить и прощать.
Так бывает.
Став старше, ты, возможно, поймёшь свои ошибки. Или убедишь себя в том, что их не было.
Решать тебе.
Решать всегда только тебе.
Тебе одной.
Глава 32, в которой мы ночуем по отдельности
Мне было слишком плохо, чтобы сопротивляться. Силы оставили окончательно, и мною завладело вязкое тяжёлое забытьё. В нём больше не было Фарая, но покоя, радости и лёгкости не было тоже. Я презирала себя за сделанное и в то же время восхищалась собой. Никогда не думала, что я на такое способна.
Мои слова — яд.
Они умеют убивать.
И даже проклинательного таланта для этого больше не нужно. Возможно, не зря Беатрикс приняла именно змеиную форму?
Но яд может быть лекарством, важна доза. Слова могут убивать, а могут — исцелять. Я не могу изменить своё прошлое, но могу измениться сама, чтобы не повторять ошибок. Больше никаких случайных слов, сказанных в сердцах.
Мне было до боли жаль Фарая. В нём погибло столько силы, молодости и красоты. Но мы не смогли бы поделить этот мир. Не смогли бы ужиться в нём вдвоём. Нас столкнули лбами невыносимые обстоятельства, и из них я вышла проигравшей победительницей.
Могло
