Я беру себя в руки и, морщась, засовываю свой основательно заебанный член обратно в джинсы, затем застегиваю пуговицы. А также ремень, затянув его туже, чем обычно. Что там говорят о девушках, которые, вмазавшись, внезапно превращаются в помешанных на сексе демонов?
Хотя, честно говоря, Розалин – и без наркоты помешанная на сексе демоница. Глупо винить в ее ненасытном либидо кокаин.
Розалин откидывается на спинку моего кожаного дивана, единственной элегантной вещи в этой разваливающейся комнате. Глаза Розалин красные и пустые. Она пиздецки обдолбалась, и ей еще предстоит отходняк.
«О, милая, подожди. Чем выше улетаешь, тем больнее будет падать».
— Я устал, — говорю я, и это мое единственное объяснение.
Я поднимаю руки и роняю их на низкую спинку дивана по обе стороны от моей головы. Я — жертва на воображаемом кресте, распятие, на которое обрек себя сам. Поэтому я начинаю слезать с этого дерьма... и падение это чудовищное.
Розалин надувает губы. Она все еще под кайфом, глаза у нее как у крадущейся в ночи кошки. Девчонка снова садится мне на колени, кладет руки на спинку дивана и приподнимается так, что касается сосками моих губ. Она трется об меня всем телом, как изголодавшийся по сексу дьявол, как будто мы не трахались несколько дней подряд, а когда я на это не ведусь, резко меня отталкивает.
— Ты выслеживаешь меня в баре, приводишь в свой дерьмовый дом, я позволяю тебе трахнуть меня в задницу, и это твоя благодарность?
Я смеюсь.
— Этот дом не дерьмовый, — отвечаю я. Я бы обиделся, но он самый что ни на есть дерьмовый. — И я, кажется, помню, как ты умоляла меня... ну, ты понимаешь.
Розалин прищуривается.
— Думаешь, это пиздец как круто — жить в доме, который рушится у тебя на глазах, просто назло людям, которые забыли о твоем существовании?
Она тычет большим пальцем себе за спину, в сторону большого эркерного окна и соседнего поместья, которое, по сути, представляет собой современный замок.
— Ауч, — говорю я, прижимая руку к груди, как будто Розалин меня ранила.
В ответ она закатывает глаза.
— Поверь мне, — говорю я, глядя на розарий, раскинувшийся по соседству с резиденцией Капулетти. На розарий, в котором летом постоянно находят змей, когда эти чертовы твари ползают по моим нестриженым лужайкам и пугают лошадей в конюшнях на заднем дворе. — Они не забыли.
— Ну, я, по всей видимости, о тебе забыла, — огрызается она. — Мне нужен гребаный Убер.
Розалин встает, теребя в пальцах свои спутанные светлые волосы.
— Ты гребаный идиот, это что у меня в волосах, сперма? Эти нарощенные пряди обошлись мне в три тысячи долларов!
У нее начался отходняк. Розалин становится невыносимой, когда уделанная. Кроме того, если она действительно так дорого платит за свою прическу, значит, с нее содрали что-то запредельное.
— Упс, — с невозмутимым видом заявляю я, разводя руками. — В свою защиту могу сказать, что от твоих волос невозможно скрыться, Рози. Они буквально повсюду.
В доказательство своих слов я поднимаю прядь со своих брюк.
— Не называй меня Рози, чертов извращенец. Рози — это детское имя.
— Ну, ты ведешь себя как ребенок, — отвечаю я. — Это считается?
Она фыркает.
Я поднимаю брови, издавая смешок. Ото всей этой наркоты у меня пересохло в горле, и в конце концов, я начинаю говорить, как старик, кашляя и хрипя.
— Черт возьми, мне нужно воды.
— В настоящих домах есть водопровод, — говорит Розалин, доставая из сумочки маленький пластиковый контейнер и ставя его на зеркальный журнальный столик. Краем глаза я наблюдаю, как она вынимает из него крошечный пакетик с коричневым порошком, ложку и аккуратно завернутый шприц.
— Какого хрена ты делаешь? — спрашиваю ее я, выхватывая из ее рук пакетик.
Розалин округляет глаза, думая, что я ворую ее дерьмо.
— Можешь забрать это обратно, когда будешь уходить, — обещаю я. — Любишь пиццу с сырной корочкой?
— Не издевайся надо мной и не предлагай мне пиццу, — кипит она. — Дай мне это.
Розалин тянет ко мне свою худую руку, пытаясь вырвать у меня пакетик с коричневым порошком, но я сильнее.
— Никакого героина в моем доме. Никогда, — говорю я, засовывая пакетик в карман джинсов. — Можешь забрать его, когда будешь уходить. Если только ты не уходишь прямо сейчас?
«Пожалуйста, уходи сейчас, чокнутая сучка».
Она мнется.
— Я хочу остаться с тобой. Но я не ем пиццу. От углеводов меня разносит.
Я с сомнением смотрю на ее миниатюрную фигурку.
— Мы не ели три дня, — говорю я ей.
Розалин хитро улыбается.
— Можешь снова полакомиться мной, — говорит она, указывая на свои красные кружевные трусики.
— Розалин, — медленно произношу я, четко выговаривая каждый слог. — Больше никакого секса. Больше никаких наркотиков! Я. Заказываю. Пиццу. Чего ты хочешь?
— Еще одну дорожку, — говорит она, мило улыбаясь. Розалин симпатичная девушка, но лучше бы она не улыбалась. У нее острые, как у кошки, зубы, и когда она улыбается, становится похожа на чертовски кровожадного вампира, нацелившегося на мою яремную вену. — И закажи мне зеленый салат.
Я качаю головой, достаю мобильник и набираю номер. Я заказываю пиццу с сырной корочкой и гребаным зеленым салатом на гарнир. Под громкое урчание моего желудка я заканчиваю разговор и тут вижу, как по лицу Розалин течет красная жидкость.
— Что за хрень!? — кричу я.
У нее отсутствующее выражение лица, из ноздрей течет кровь, и, леди и джентльмены, вот что происходит, когда вы принимаете дорогу после трех дней занюхивания и траха. Ваши ноздри решают сдаться и кровоточат, как гребаные пожарные гидранты, наполненные красной краской.
— Мой диван, — говорю я.
Она ничего не замечает.
— Розалин. Убирайся с моего гребаного дивана!
Я в смятении смотрю на нее, наблюдая, как она пачкает единственную приличную вещь в этом доме, в этой просторной заброшенной развалине, которую ублюдки по соседству пытаются объявить непригодной для жилья. Только не мой диван. Что угодно, только не мой диван.
— Мне нужно в туалет, — говорит Розалин. Все еще не двигаясь.
Я в отчаянии подхожу к ней сзади и обхватываю руками за плечи, практически волоча ее в ванную. В коридоре мы оставляем за собой красный след, отчего я вздрагиваю. Как будто здесь только что кого-то убили.
Я несу ее в уборную на первом этаже и помогаю забраться в ванну, затем открываю краны на полную мощность. От обрушившегося на нее потока ледяной воды Розалин вскрикивает и пытается выбраться из ванны. Я крепко держу ее за плечо, чтобы она не металась, как мокрая кошка, нахожу затычку и засовываю ее в отверстие на дне ванны.
— Вода потекла, — говорю я, качая головой в притворном удивлении. — Ну, кто бы мог подумать?
— Но не горячая, — хнычет она, ворочая своими слегка посиневшими по краям губами.
— Ммм, просто варварство какое-то, — размышляю я вслух. — Бедняжка. Не смей умирать, слышишь меня?
Розалин улыбается, пытаясь обхватить окровавленной рукой мой подбородок.
— О, ты такой милый.
Я убираю свое лицо подальше от нее.
— Твоя кровь буквально по всему моему дому. Если ты умрешь, здесь будет типа «Место преступления: Верона Хайтс». И угадай, кого арестуют?
Вода уже покрывает ее ноги, и Розалин, кажется, привыкает к температуре. Я даже пустил немного горячей воды, чтобы притупить холод. Не такой уж я и бессердечный.
— Оставайся тут, пока не остановится кровотечение, — инструктирую ее я, направляясь к двери.
Увидев оставшееся после нее место преступления, я издаю стон и опускаюсь на не залитый кровью край дивана, осматривая окружающий меня погром. В углу пустые бутылки из-под вина и виски. На моем зеркальном журнальном столике все еще виднеются жирные магистрали амфетамина, ожидающие, когда их занюхают. Ярко-красные капли крови среди белого порошка, кровь и наркота, подозрительно похожие на муку для пиццы и соус для пасты. Гадость. Этот бардак того не стоил.
