Он четырежды поклонился ворожею и, поднявшись с колен, взял палочку из дерева луань[299], дабы посредством ее узнать решение небожителей. Палочка пришла в движение и стала выводить знаки. Перед юношей появился такой стих:
К духам не питай сомнений,
В демонах не сомневайся!
Все они глаголят правду.
Дева та красивей всех.
«Вот как! Значит, она и впрямь необыкновенно хороша!» — подумал Вэйян. Перед ним появилась вторая половина стиха:
Но бойся женской красоты,
Она ведет к распутству.
У заставы, что добро от зла отделяет,
Спроси, где тот брод, что ведет в грядущее!
«Вот те на! В стихе говорится, что красота непременно влечет к разврату. Неужели девица порченая? А что если тыква, как говорится, расколота? Не может быть! Это лишь начало стихотворения». Действительно, палочка из дерева луань снова пришла в движение, потом остановилась. Новый стих гласил:
Видно сразу, кто сия дева,
Целомудренная она иль беспутная.
Что до мужа, он должен
Беречь свой семейный союз.
Если дверь плотно закрыть,
В щель не влетит даже муха.
Как она проберется внутрь,
Как испоганит прекрасную яшму?!
Под вторым стихом Вэйян прочитал: «Сочинил Праведник, вставший на Путь Истины».
Слово «Праведник» заставило юношу вспомнить святого Люй Чуньяна, имевшего такое прозвание. «Наш святой неплохо разбирается в вине и женщинах! — подумал Вэйян. — Если он нынче высказал добрые пожелания, значит, они непременно исполнятся. В последних строках дух словно намекает, что мои сомнения совершенно беспочвенны. Но тут же он как бы предупреждает меня, чтобы я проявлял осторожность. Только кажется мне, что при таком тесте, как этот дремучий ортодокс Тефэй, мне нечего беспокоиться, он лучше меня проследит за дочерью. В последних строках стиха об этом говорится совершенно определенно. Через «железную дверь» не проберется не то чтобы человек, не проскользнет даже муха. А потому прочь сомнения!»
Юноша отвесил глубокий поклон, выражая свое почтение ворожею и благодарность божеству Люй Чуньяну[300].
Закончив гадание, он велел слуге привести к нему сваху.
— Стих, который начертал дух, имеет доброе предзнаменование, а потому я от смотрин отказываюсь, — сказал он. — Отправляйся к книжнику и устраивай свадьбу!
Обрадованная сваха тотчас поспешила к Тефэю и доложила о согласии молодого ученого на брак с дочерью.
— Но он хотел жениться лишь после того, как увидит невесту. Из этого я сделал вывод, что его прельщает не добродетель души, но лишь телесная красота, — заметил книгочей. — По всей видимости, он пустой и легкомысленный человек! А я ищу зятя порядочного, вовсе не какого-нибудь вертопраха!
Женщина испугалась: глядишь, деньги, что она получила за сватовство, уплывут из ее рук. Сваха пошла на хитрость.
— Он желал заранее ее увидеть вовсе не потому, что его влечет внешняя красота, просто молодой человек опасается, как бы его невеста не оказалась ветреной особой. Если нет в ней знака благодати, она не станет ему доброй супругой. В последнее время он, однако, узнал, что в вашем доме царят строгие нравы, а ваша дочка служит образцом девичьей целомудренности. Тогда он сразу успокоился и послал меня к вам, чтобы просить разрешения на брак.
Тефэй поверил свахе и наконец дал свое согласие. Заодно они определили и тот счастливый день, когда должно было произойти радостное событие.
Услышав новость, Вэйян еще больше уверовал во всесилие слов, начертанных духами. И все же его по-прежнему точили сомнения: какова его избранница, которую ему так и не удалось заранее увидеть?
Наступил день свадьбы. Поздно вечером, совершив положенные поклоны родителям, жених с невестой удалились в нарядно украшенную комнату, где наш студент увидел свою юную избранницу. Наконец-то он ее может рассмотреть со всех сторон! О, радость! Молодая жена была просто прелестна. Ее красоту лучше всего описать стихами, поэтому мы сейчас приведем один из наиболее подходящих стихов, написанных на мотив «Воспоминание о красавице из Цинь».
Она поразительно красива.
Стан ее и весь ее облик
Исполнены тончайшего очарования.
Да, да исполнены они очарования.
Когда находится в печали дева,
Хочется пожалеть ее и приласкать.
Как только она нахмурит брови,
Ее не сравнишь ни с кем.
Но стоит ли ей впадать в печаль?
Ведь нынче она невеста.
О, как тонок стан ее
Даже страшно его обнять.
О, как нежно тело ее
Оно как бы лишено костей.
К нему и прикоснуться страшно.
Молодожены были столь счастливы, что их радость можно выразить лишь стихами, для чего мы здесь и приведем один стих цы[301] на мотив «Весна в нефритовой башне».
Очи сияют как звезды
Из-под полусмеженных ресниц.
Цвет персика, упавший на подушку,
Готов раскрыть свои лепестки.
Уста уже давно приоткрыты,
Источают они тонкий аромат.
Они готовы широко раскрыться,
Как только их коснется язычок.
Слабые стоны в минуты покоя,
Но чувства велики — беспредельны.
На нежной груди выступают
Капельки влаги любовной.
Очи широко раскрыты,
Смотрят влюбленные друг на друга.
Сердца их пылают в груди,
Словно раскаленные угли в печи.
Надо вам знать, что девица Юйсян при всей своей несравненной красоте имела один большой недостаток — ей не хватало любовных чувств, что, понятно, никак не устраивало любвеобильного супруга. Сей изъян возник у нее оттого, что родители держали девушку в большой строгости, поминутно читая ей суровые наставления. Как говорится в подобных случаях: «Ее ухо не слышало развратных звуков, а ее очи не замечали дурные цвета». Читала она только серьезные книги, вроде «Повествования о женщинах-героинях»[302] или «Канона о дочерней почтительности»[303]. Одним словом, почти все, о чем говорила эта молодая девица, нисколько не совпадало с повадками и намерениями молодого мужа. Всем своим поведением она поразительно походила на своего родителя Тефэя. Молодой супруг прозвал ее в шутку «Праведницей». Сказав это, он добавил еще что-то не вполне приличное, отчего чело молодой жены сразу же зарделось, и она отошла от мужа в крайнем смущении.
Вэйян не прочь был заняться любовными утехами даже днем, ибо вид сокрытых прелестей супруги разжигал его сластолюбие. Он приставал к ней, требуя, чтобы она сняла одежды, но женщина тотчас поднимала крик, будто над ней собирались учинить насилие. Пришлось Вэйяну отказаться от дневных домоганий и ограничить себя лишь ночными утехами, что он, заметим, принял с некоторой неохотой. В супружеской жизни молодая жена предпочитала путь Золотой середины[304], то есть давно проторенный, упорно отвергая все новые и тем более неожиданные тропинки. На просьбу мужа «добыть огонь за рекой» она заявляла, что поворачиваться к мужу спиной ей-де неприлично. Когда он заводил разговор об «увлажнении влагой горящей свечи», она ему говорила, что супругу, мол, так будет не слишком удобно. Если Вэйян предлагал ей закинуть ножку повыше к плечам, она уверяла, что это требует от нее больших усилий. Когда приходила минута блаженства, Юйсян никогда не стонала от счастья, как обычно это делают другие женщины («Ох, смерть моя наступила!»), этим самым помогая мужу в ратном деле и укрепляя силы его духа. Юйсян не издавала ни единого звука, будто была немая. Видя, что ее ничем не проймешь, молодой муж весьма огорчился и даже впал в отчаяние. «Придется добыть кое-какое средство! — подумал он. — Только так ее можно будет пронять! Завтра же отправлюсь в книжную лавку и куплю альбом с картинками «весеннего дворца». Люди утверждают, что эти рисунки принадлежат кисти самого Чжао Цзыана[305]. В альбоме всего тридцать шесть картин, и каждая сопровождается танским стихом[306] на «весеннюю тему». Покажу все эти рисунки Юйсян, впрочем, лучше мы полистаем альбом вместе. Из этих картин она сразу поймет, что искусство любви придумал вовсе не я, оно существовало еще в давние времена, подтверждением чего является сие сочинение». В лавке, однако, оказался совсем другой альбом — с рисунками Чэн Вэньмо.
