— Не вертитесь, — мягко просит визажист. — Еще немного.
Маша сидит рядом на пуфике — уже готовая, просто идеальная принцесса. Пышное платье цвета пыльной розы, крошечные туфельки с бантиками, волосы заплетены в сложную косу с вплетенными жемчужинами. Настоящая принцесса. Она болтает ногами от нетерпения и не сводит с меня восторженных глаз.
— Женя, ты такая красивая! Как Золушка!
— Золушка была блондинкой, — улыбаюсь я, стараясь не шевелить губами.
— Неважно! Ты лучше!
Сердце сжимается от ее искренности. Эта девочка не умеет врать. Не умеет льстить. Если говорит «красивая» — значит, правда так думает.
Визажист отступает на шаг, оценивает результат.
— Готово.
Я смотрю в зеркало — и не узнаю себя. Глаза стали огромными, глубокими, с дымчатой тенью по краям. Скулы — выше и острее. Губы — нежно-розовые, влажные, чувственные. Кожа — ровная, сияющая, будто светится изнутри.
Это не я. Это какая-то другая женщина. Та, что ходит на приемы. Та, что пьет шампанское из хрустальных бокалов. Та, что принадлежит миру Владислава Ермакова.
— Теперь платье, — говорит стилист.
Платье.
Мы выбирали его вчера — в бутике, название которого я даже не решилась произнести вслух. Маша настояла на своем участии. Влад не спорил — только кивнул и дал водителю адрес. Два часа мы с Машей перебирали наряды, пока она не ткнула пальцем в темно-изумрудный шелк и не заявила:
— Вот это! Женя, надень вот это!
Я надела — и замерла. Платье обнимало тело как вторая кожа, струилось по бедрам, открывало спину до самой поясницы. Глубокий вырез, тонкие бретели, разрез до середины бедра. Я никогда в жизни не надевала ничего подобного.
— Восхитительно! — выдохнула Маша. — Папа упадет!
Я чуть не задохнулась. Консультант вежливо отвела глаза.
Но платье купили. И туфли — черные лодочки на тонком каблуке, от которого у меня уже заранее болят ноги. И клатч — крошечный, бесполезный, в который с трудом помещается даже телефон. И серьги — тонкие серебряные нити с изумрудными каплями на концах.
Все это стоит больше, чем я зарабатываю за полгода. Я старалась не смотреть на ценники.
Сейчас я надеваю платье — осторожно, боясь помять или порвать. Шелк скользит по коже холодной лаской, ложится идеально. Стилист застегивает крошечные крючки на спине, поправляет бретели, одергивает подол.
— Повернитесь.
Поворачиваюсь.
И снова не узнаю себя.
Женщина в зеркале — высокая, стройная, элегантная. Изгиб талии, линия бедра, открытая спина. Я за это время чуть похудела, не понимаю даже как и когда, но это платье сделало из меня и вовсе тоненькую и красивую, если это возможно в моей комплекции… Изумрудный шелк делает глаза зелеными — яркими, глубокими, как лесное озеро. Волосы волнами падают на плечо, открывая длинную шею с тонкими серьгами.
Это не я.
Это не могу быть я.
— Женя! — Маша подскакивает, хлопает в ладоши. — Женя, ты как принцесса! Нет, как королева! Папа точно упадет!
— Маша, — я присаживаюсь перед ней, стараясь не думать о разрезе на платье, — папа не упадет. Папа вообще не будет на меня смотреть. Я же няня. Я буду рядом с тобой, пока он занят делами. Это моя работа.
Маша смотрит на меня с непонятной улыбкой.
— Ладно, — говорит она. — Посмотрим.
Что она имеет в виду?
Нет времени думать.
Мы спускаемся в холл отеля — я на каблуках, непривычно высокая. Маша держит меня за руку и что-то щебечет про принцесс и балы. Я киваю, улыбаюсь, а сама чувствую, как сердце колотится все быстрее.
Это просто работа. Просто работа. Просто…
Он стоит у ресепшена.
Черный смокинг, белая рубашка, черная бабочка. Волосы зачесаны назад, ни единого волоска из прически не выбилось. Он говорит по телефону — коротко, отрывисто, деловым тоном. Одна рука в кармане. Плечи развернуты. Спина прямая.
Красивый. Безупречный. Недоступный.
Он поворачивается на звук наших шагов.
И замирает.
Рука с телефоном опускается. Голос обрывается на полуслове. Глаза — темные, тяжелые — находят меня и застывают. Он смотрит — долго, пристально, не моргая. Взгляд скользит по волосам, по лицу, по шее, по платью. Задерживается на разрезе. Возвращается к глазам.
Он молчит.
Просто молчит — и смотрит.
И я вижу, как дергается его кадык. Как сжимается челюсть. Как расширяются зрачки.
Что-то горячее разливается внизу живота. Щеки вспыхивают. Я не могу отвести взгляд — и он тоже не отводит. Мы просто стоим и смотрим друг на друга через холл, пока Маша не дергает меня за руку.
— Папа! — кричит она и бежит к нему. — Папа, посмотри на Женю! Правда, красивая?
Он моргает. Отводит глаза. Опускается перед Машей, поправляет ей бантик на платье.
— Ты тоже красивая, принцесса, — голос хриплый, глуховатый.
— Папа! Я про Женю спросила!
Он медленно выпрямляется. Снова смотрит на меня.
— Евгения выглядит… уместно.
Уместно.
Не «красиво». Не «восхитительно». Уместно…
Маша надувает губы. Я выдыхаю — не понимаю, облегченно или разочарованно. Конечно. Конечно, уместно. Что еще он мог сказать? Он мой работодатель. Я его сотрудница. Все профессионально. Все правильно.
Но я видела. Видела, как он смотрел. Видела, как замер. Видела, как дернулся кадык.
Это не было «уместно».
— Машина ждет, сейчас мы поедем в ресторан… После скорее всего мы вернемся в отель. Вы не против?
— Нет, я ничего не планировала на два дня.
— Замечательно, — говорит он и идет к выходу, не оборачиваясь.
Мы следуем за ним — Маша впереди, я сзади. На улице темнеет, зажигаются фонари. Черный Mercedes блестит в их свете, водитель открывает заднюю дверь. Маша забирается первой, я — следом, стараясь не запутаться в подоле. Он садится напротив, на откидное сиденье.
И снова смотрит.
Думает, что я не вижу — и разглядывает в полумраке салона, пока Маша болтает о платье и туфельках. Его взгляд — тяжелый, почти физически ощутимый — скользит по моим голым плечам, по ключицам, по изгибу шеи. Останавливается на губах.
Я поворачиваюсь к Маше, отвечаю что-то невпопад, чувствуя, как горят щеки.
Это ничего не значит. Он просто мужчина. Вероятно, у него давно никого не было, вот он и рассматривает…
Базовая биология, ничего личного.
Но сердце колотится как бешеное. И руки чуть дрожат. И внизу живота — томительное, тянущее тепло, от которого трудно дышать.
Машина трогается. За окном мелькают сосны, фонари, силуэты гостей, идущих к главному зданию…
Зал встречает нас хрустальным звоном и приглушенным гулом голосов. Огромные люстры, белоснежные скатерти, официанты, скользящие между гостями как тени. Другой мир. Чужой. Маша крепче сжимает мою руку.
— Много людей, — шепчет она.
— Много, — соглашаюсь я. — Я рядом, солнышко…
Влад идет чуть впереди — прямая спина, уверенная походка человека, который здесь не гость, а хозяин положения. К нему сразу тянутся люди: рукопожатия, кивки, деловые улыбки. Он отвечает коротко, сдержанно, но я ловлю, как его взгляд снова и снова возвращается ко мне. Скользит. Задерживается. Отворачивается, и снова поворачивается…
Вечер тянется медленно, вязко. Маша устает, капризничает. Я вожу ее между столами, выдумываю истории про гостей. В какой-то момент Влад появляется рядом.
— Она устала? — спрашивает он.
— Да.
Он смотрит на Машу. Потом на меня. Долго. Слишком долго.
— Возвращайтесь в номер. Андрей отвезет.
— А вы?
— Останусь. Еще переговоры… — он не договаривает, трет переносицу. — Езжайте.
Я отдаю сонную Машу на руки Андрею, она обнимает его за шею, утыкается носом.
Мы уходим.
Номер встречает тишиной и полумраком. Укладываю Машу в отдельной комнате, в порыве эмоций целую в лоб — она засыпает мгновенно. Я сижу у окна в этом платье, которое все еще не хочу снимать, смотрю на темный лес и пытаюсь понять, что вообще происходит…
Часы показывают половину одиннадцатого, когда в замке поворачивается ключ.
