Я подстраиваюсь под его шаг, пока мы возвращаемся в дом. Понравилась эта стычка... Почему-то я в этом сомневаюсь.
— Я проверю, как он, — тихо говорю я. — Думаю, тебе стоит разрядить обстановку в гостиной. Люди наверняка будут сплетничать.
Коул вскидывает бровь, но никак не комментирует.
— Так и сделаю.
И вот я снова в пути, пытаясь вернуть ту же беззаботность, что была раньше, но обнаруживаю, что та окончательно ускользнула.
Ника нет ни в одной из основных зон праздника. Его нет на улице с курящими или в толпе у закусок. Его вообще нигде нет.
Я замираю, поставив ногу на ступеньку лестницы. Второй этаж сегодня закрыт для гостей. На посту и персонал, и охрана, чтобы пресекать подобные попытки. Оглядевшись, я одариваю одного из охранников улыбкой, более уверенной, чем чувствую на самом деле. Пожалуйста, Коул, скажи, что ты внес меня в список допущенных...
Охранник коротко кивает. Я взлетаю наверх и в полумраке начинаю поиски, проверяя каждую дверь.
Бинго — он в кабинете Коула.
Ник стоит на балконе спиной ко мне, в пальцах зажат бокал с бренди; он не оборачивается, когда я вхожу.
Сердце часто бьется. На безумную секунду кажется, что я приближаюсь к загнанному зверю. В голове проносится абсурдный образ того, как протягиваю руки ладонями вверх и говорю: «Тише, мальчик».
Я откашливаюсь, но Ник заговаривает первым.
— Я гадал, придешь ли ты меня искать.
По его язвительному тону ясно, что в этом нет ничего хорошего. Я снова сглатываю.
— Брайса не приглашали. Коул не знает, как он попал внутрь.
— Тогда мне жаль охрану, которую он нанял, — в голосе Ника при этой мысли проскальзывает мрачный юмор, но когда он заговаривает снова, тот исчезает. — Ну? Ты пришла сказать, что согласна со всем, что наговорил Брайс?
— Нет, — отвечаю я. — Нет, вовсе нет.
Он оборачивается, сверкая темными глазами в тускло освещенной комнате.
— Он лишь сказал то, о чем ты думала все это время, особенно в том, что касается увольнений.
— Он был злобным и желчным. В его словах вообще не было правды.
Ник закатывает глаза.
— Он был желчным, да. И правдивым. Полно тебе, наверняка он не сказал ничего такого, о чем ты сама уже не думала.
Его скверное настроение заражает и меня. Что бы он ни провоцировал сказать, я не доставлю такого удовольствия.
— Я проследила за тем, чтобы он ушел как можно скорее. Коул сейчас внизу, пытается пресечь слухи.
— Слишком поздно, — говорит он. — Это только укрепит мою репутацию. Для бизнеса полезно.
Я скрещиваю руки на груди.
— Я в это не верю.
— Не веришь во что?
— В этот спектакль. Ты устраиваешь его постоянно — совсем как на днях. Зачем?
— О, Блэр, — произносит он, но совсем не ласково. А так, будто я ровным счетом ничего не смыслю. — Почему ты помогла разобраться с Брайсом?
— Что, так трудно поверить, что я просто захотела помочь?
— Ты услужлива, это так, но сделала это не поэтому, — он делает шаг ближе, на челюсти так и ходят желваки. Почти машинально он ставит бренди на стол Коула. — Объяснись.
— Неужели невозможно поверить, что я не согласна с Брайсом, что на самом деле начинаю видеть смысл в твоей работе?
Он отмахивается от моих слов, как от очевидной лжи.
— Это вечеринка твоего брата. Конечно, тебе не нужна сцена. Ты сделаешь что угодно ради него и Скай.
Его слова раздувают пламя моего раздражения, и оно лижет внутренности огнем.
— Почему ты так упорно хочешь верить, что все тебя ненавидят? Почему так стремишься оттолкнуть всех, чтобы соответствовать самым худшим слухам? Нажимать и нажимать, пока люди не сдадутся?
Такого яростного выражения лица я у него еще не видела. В нем нет ничего беспристрастного, ничего холодного или контролируемого. Ник подходит ближе.
— Почему ты все пытаешься со мной подружиться? Даешь шанс за шансом, за шансом, вечно надеясь, что я исправлюсь.
Я всплескиваю руками.
— Если бы я только знала! — восклицаю я. — Но не волнуйся, теперь я поняла. Тебе не нужно, чтобы кто-то, кроме Коула, заботился о тебе, поэтому просто отталкиваешь людей. Что ж, прости. Я переступила твои выдуманные границы, потому что на самом деле мне было не наплевать...
И тут слова замирают на губах, потому что он целует их. Удивление под его теплом длится лишь секунду, а затем я уже сама целую Ника, и наши губы движутся в унисон.
Поначалу это не идеальный поцелуй. Он грубый и внезапный, мы не совсем подходим друг другу, а в следующий миг все встает на свои места — как ключ, который наконец повернулся в замке. Его руки ложатся на талию, и Ник плотно прижимает мое тело к своему. Губы приоткрываются, он пользуется этим, и я больше не думаю, вообще ни о чем.
Я тону в ощущениях. Он везде — от бедер до груди, твердый как скала, большой, гораздо больше, чем я себе представляла. Из этого поцелуя невозможно выйти прежней. Будет Блэр «до» поцелуя с Ником и Блэр «после», навсегда изменившаяся после этого опыта.
Я крепко обвиваю руками его шею. Ногти мягко впиваются в темные волосы, и он стонет. Ладони прижимаются к моей пояснице.
Его язык касается моей нижней губы. Возможно, дело в бренди, а может, в самом Нике, но от этого рот начинает пылать. Я целую его неистово, чтобы унять жар.
Но от этого становится только горячее.
Где-то далеко, на задворках сознания, я фиксирую, что Ник теснит меня. Что отступаю назад, но продолжаю держаться за него, и такие вещи, как возможность споткнуться или мебель, кажутся несущественными.
Его руки опускаются ниже к бедрам, и вот Ник приподнимает меня, усаживая на какую-то твердую поверхность, что дает больше доступа к нему. Я упиваюсь этим, проводя руками по широким плечам, чувствуя биение жизни внутри его мощного тела. Мой, неистово думаю я.
Его руки сильно сжимают талию, и Ник ни на секунду не прекращает меня целовать. Ноги инстинктивно раздвигаются, и он встает между ними. В нетерпении я вскидываю одну ногу, обхватывая его бедро. Ник рычит мне в губы от этого движения.
Когда он отрывается от моих губ, я едва успеваю выразить протест, как тот снова целует меня, на этот раз в шею. Рука, мягко потянувшая меня за волосы, заставляет запрокинуть голову, открывая больше пространства. Я невидящим взором смотрю в потолок и держусь за его плечи, пока волны ощущений проходят сквозь меня. Его губы, прижавшиеся к ямке у основания горла, заставляют снова перейти к действиям.
И вот я уже дергаю пуговицы рубашки. Мне тоже нужно коснуться его кожи — несправедливо, что на Нике так много одежды.
Ник бросает взгляд на мои руки, а затем еще ниже, туда, где собственные руки скользят по моим бедрам. Пальцы цепляют зеленую ткань платья и нетерпеливо откидывают его в сторону, обнажая всю длину голого бедра и лишь намек на белье.
— Да, — шепчу я, подвигаясь к краю стола, не осознавая ничего, кроме него, и этого момента, и нас, и просто — пожалуйста, коснись меня.
Ник делает шаг назад. Исчезновение крепких объятий оказывается настолько внезапным, что приходится соскользнуть со стола, чтобы не потерять равновесие.
Долгий, глубокий взгляд, которым мы обмениваемся, приводит меня в ярость. Как Ник смеет смотреть на меня с такой жаждой, что та буквально капает, и не касаться? Разве он не видит, что я горю?
Я делаю шаг вперед, но Ник отступает, поднимая руку, чтобы застегнуть ту единственную пуговицу, которую мне удалось расстегнуть.
И прямо на моих глазах неприкрытая нужда на его лице рассеивается, как рябь на воде. Ник снова становится тем язвительным, невыносимым, холодным человеком, которым притворяется. Потому что теперь я в этом уверена. Это не что иное, как роль.
Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но, кажется, передумывает. В следующий миг он уходит, шагая к двери и рывком распахивая ее.
— Ник, не надо...
Бесполезно. Он исчез, а я остаюсь стоять в кабинете, и сердце колотится так, будто только что бежала во всю прыть и все равно проиграла забег.
